Владимир Микушевич: "Божественная комедия", Рай (эротизм дантовского Рая)

Надо сказать, что поэт отличается от визионера тем, что он запечатлевает свой опыт в языке, вернее, выявляет в языке то, что язык, собственно, значит. А в языке представлена любая реальность. Это большое заблуждение думать, что язык обозначает какую-то реальность. Язык сам по себе реальность, которая может налагаться на любую другую реальность, в том числе, и на райскую. В языке присутствует райский опыт, мы постоянно употребляем слова, в которых этот опыт сохраняется. Другое дело, что мы перестали это сознавать.

Суфии говорят, что в Раю человек говорил стихами, его языком была поэзия. И что вся последующая поэзия – это попытка вспомнить райский язык.

К Данте это относится в огромной степени. Тем, что опыт Данте воплощен в языке, Данте резко отличается, например, от Сведенборга, который описывает Рай, но у него язык не налагается на эту реальность. Это, в общем, информация, хотя по-своему глубокая и значительная, но о Рае информировать нельзя. Можно только приобщаться к этому опыту. И Данте в огромной степени обладал таким даром.

Стих Данте — это едва ли не глубочайшее свидетельство христианского райского опыта, которым мы располагаем. В этом смысле Данте в определенном смысле дополняет Священное Писание, и с этим обстоятельством приходится считаться. Я уже обращал ваше внимание на удивительное родство Данте с православием. Возможно, что это родство проистекает из близости к источнику истины, откуда, собственно, и проистекает православие, но, несомненно, были и связующие звенья с православием. Я упоминал Дионисия Ареопагита в этой связи. Возможно, что мы еще вернемся к этому существенному звену, почитаемому как на востоке, так и на западе.

Итак, темой нашей сегодняшней беседы будет соотношение простых таких слов, которые мы постоянно по многу раз в день употребляем в повседневной речи. Это «я», «ты», «он». Те, кто получал мои разработки, уже знают, что из этих простых слов выводится в огромной степени то, что мы называем религией. Не может быть религии, которая не включает «я» – «я» человеческого, «я» Бога. Не может быть религии, которая не включает так или иначе «ты». Но Рай – соотношение того и другого и третьего, этих слов, которые Мартин Бубер называл словами-основами (grundworter). И вот именно отношение «я, ты, он» и составляет райский опыт.

Это соотношение показывает, что Рай не есть пространство – нельзя сказать, где он находится (он может находиться везде). Рай не есть время – нельзя сказать, когда он будет. Он есть, он есть в любое мгновение нашей жизни, и в любое мгновение нашей жизни мы к нему так или иначе причастны. Земная жизнь только тем отличается, что мы причастны и к Раю, и к Аду в любое мгновение нашей жизни.

И различие между Раем и Адом выступает также в различии этого соотношения «я, ты, он». В Девятой песне Рая мы встречаем удивительные строки у Данте, где ключ вполне реальный, осязаемый, онтологический ключ к Раю представлен.

«Dio vede tutto, e tuo veder s’inluia»,

diss’ io, «beato spirto, sì che nulla

voglia di sé a te puot’ esser fuia.

Dunque la voce tua, che ’l ciel trastulla

sempre col canto di quei fuochi pii

che di sei ali facen la coculla,

perché non satisface a’ miei disii?

Già non attendere’ io tua dimanda,

s’io m’intuassi, come tu t’inmii».

А происходит вот что в этой песне. Данте является некая новая радость – l’altra letizia. L’altra [другой] и alto [высший]— это тоже одно из ключевых слов к Раю, но об этом мы будем говорить в следующей лекции. Он не знает, что это за радость, что это за райское существование. И он обращается к нему со словами некоего кроткого любящего упрёка:

«Бог видит всё. И твоё зрение погружается в него [s’inluia – буквально «вневоивается»], – сказал я, – «блаженный дух, и поэтому нет ничего такого, что твоя воля не могла бы постигнуть. И поэтому твой голос, который веселит небо песнью вместе с другими благочестивыми огнями, чей плащ составляют шесть крыльев [то есть вместе с ангелами], почему твой голос не удовлетворяет моё желание? Я бы не ждал, пока ты меня спросишь. Если бы я втебяивался [m’intuassi], как ты вменяиваешься [come tu t’inmii]».

Итак, здесь, конечно, множество проблем. Это и песни райских огней, которые поют вместе с шестикрылыми… Но главное, мы останавливаем наше внимание на этих трех словах: s’inluia, m’intuassi и t’inmii.

Собственно, s’inluia относится к Богу и соотносится с ним. Бог видит все, а твоё зрение погружается в Него, «вневоивается» (s’inluia). Эти слова являются неологизмами Данте. Мы вправе предположить, что вершиной поэзии являются такого рода неологизмы. В принципе говоря, язык состоит из неологизмов. То слово, в котором выступает райский опыт, не может не быть неологизмом, потому что вся история человечества — это утрата этого опыта.

Собственно, тема райского языка является одной из центральных во всем творчестве Данте. Вы знаете, что Данте принадлежит лингвистический трактат, где он всерьез задавался проблемой, на каком языке люди говорили в Раю и от какого языка происходят человеческие языки. И в этом своем трактате Данте высказывал предположение в соответствии с тогдашним церковным учением, что первичным языком был древнебиблейский язык, то есть некий вариант иврита, на котором написана Библия.

Ставить знак равенства между этим языком и ивритом разговорным или современным неправильно. Еврейский язык — это язык, на котором никогда не говорили. Разговорный язык Палестины всегда существенно от него отличался. Можно предположить, что вообще никогда не говорили на этом языке, а говорили по-арамейски. Нынешняя попытка применить иврит в практике государства Израиль в каком-то смысле направлена против даже иудаического благочестия. Есть секторы Израиля, которые не мирятся с этим.

Но когда Данте пишет Рай, его зрение на первый язык человечества меняется. Он встречает Адама в Раю. И Адам, в отличие от того духа, который не сразу отвечает на его вопросы, сразу угадывает то, что он хочет спросить. Это одна из особенностей Рая, существенная особенность. Он говорит: «Ты хочешь спросить, на каком языке я говорил в Раю? Так вот, язык, на котором мы говорили в Раю, утрачен. Мы на земле заговорили сразу на другом языке. И главное различие этих языков – в Божьем имени. В Раю Бог назывался И или Я. (То есть это ветхозаветное Яхве – имя, запретное для последователей Ветхого Завета до сих пор. Только христиане получили возможность произносить это истинное имя Бога безнаказанно, что означает «Сущий»). А когда мы оказались вне Рая, Бог стал именоваться Эль».

Это распространенное звукосочетание, которое выступает не только в семитских языка: в таких словах, как Лада, Лель – в славянских словах тоже угадывается это таинственное имя Бога, которое можно назвать сверхлингвистическим. Таким образом, в Раю говорят на особом языке, и это «Эль» присутствует также в глаголе s’inluia, то есть буквально «вневоиваешься», твое видение или зрение «вневоивается». А если Бог видит всё, и ты «вневоиваешься», значит, ты тоже видишь всё.

Это одна из важнейших особенностей Рая: зрение становится практически безграничным. Подтверждается то, что говорил апостол Павел, что здесь мы смотрели через тёмное стекло, там будем видеть лицом к лицу. Это подтверждается на уровне языка, это опыт поэта. Это таинственная сакральная функция поэзии, которую апостол Павел признавал в той проповеди, в которой он обратился к афинянам перед алтарем невидимого Бога.

При этом всмотритесь в этот глагол – s’inluia. Очевидно, что в этом inluia присутствует также lume, luc или французское luire (сиять, сияние). Через это «сияние» мы возвращаемся к теме райского смеха, которому была посвящена предшествующая лекция. Этот смех основывается на взаимности творения и Творца. Творец и творение друг другу смеются, потому что они сияют. Этот смех как признак блаженства, как проявление внутреннего света, который отличается от смеха над кем-то или над чем-то, возникающим в результате грехопадения.

Обратите в этой связи внимание, что вочеловеченье Божества началось со смеха Сарры, которая не могла поверить, что она родит. Вочеловеченье Бога началось именно там, под Дубом Мамврийским (мы будем в следующей лекции, посвященной Троице, говорить об этом подробнее), и она смеялась. И этот смех сохраняет всю ту таинственную двойственность, которую смех имеет, связанную с тем сиянием, которое соединяет Творца и творение и проявляется в глаголе inluia.

Здесь это очень важно, потому что Данте писал не только по-итальянски (у него вообще не было мысли о том, что он пишет по-итальянски). Он писал на языке, называемом «вольгаре», то есть он одновременно писал по-провансальски и по-французски. Для него это был как бы один язык. И, несомненно, он явно слышал в этом глаголе «luire» – «сиять». Таким образом, это погружение в Бога («вбогивание») сродни тому райскому смеху, о котором мы говорили на прошлой лекции, и который он обозначает как «un risode l’universo» – «смех Вселенной». И этим смехом смеётся также и Бог, о чём говорится в «Divina Commedia».

Но это внедрение, погружение в Бога является не таким простым, как, например, в суфизме. В суфизме оно приводит к исчезновению в Боге. Суфийская мистика знает термин «фана». Его пытаются толковать ограниченно, как отказ от собственных желаний, подавление греховного начала в человеке, но фактически «фана» означает вообще исчезновение твари в Творце, с чем христианство согласиться не может, потому что тогда получается, что тварь не была сотворена и что её существование отдельно от Бога есть нечто мнимое. А, между тем, христианство (и те строки Данте, которые мы с вами анализируем), утверждает такую же реальность твари, как и реальность Творца. Иначе она не была бы сотворена.

Реальность твари является подтверждением реальности Творца. Если тварь нереальна, то и Творец нереален: он превращается в безличный абсолют гностиков. А гностики сами справедливо задавали вопрос: можно ли говорить об Абсолюте, что Он существует? Понятие существование к нему также неприложимо.

Этим строкам в той же девятой песне предшествуют строки:

Sù sono specchi, voi dicete Troni,

onde refulge a noi Dio giudicante;

sì che questi parlar ne paion buoni».

То есть: «Выше есть зеркала, вы называете их престолы. И в этих зеркалах отражается Бог правосудия, Бог справедливости».

Собственно, главная функция всех ангельских чинов, а иерархию ангельских чинов Данте дает по Дионисию Ареопагиту и иронизирует над другими иерархиями, — это отражать сияние Бога. В известном смысле таково же и назначение человека, и в этом райское блаженство: в том, чтобы в человеке отражалось сияние Божье, а человек отражался в Боге – таинственная взаимность того и другого. И уже во второй песне Рая Данте описывает то таинственное, что происходит на втором небе, в небе Луны:

Parev’a me che nube ne coprisse

lucida, spessa, solida e pulita,

quasi adamante che lo sol ferisse.

Per entro sé l’etterna margarita

ne ricevette, com’acqua recepe

raggio di luce permanendo unita.

То есть: «Мне показалось, что нас покрыло светящееся облако [заметьте: опять lucida, s’inluia]–густое, плотное и гладкое, как будто бы бриллиант, который ранит Солнце. При входе в себя вечная жемчужина приняла нас, как вода принимает луч света, оставаясь целой, не раскалываясь» [permanendo unita].

Но у этих строк есть своя тайна: «per entro sé l’etterna margarita». В слове «etterna» («вечная») присутствует «entro». Таким образом вечность означает вечное погружение, углубление в таинственную сущность Божества. При этом погружение, но не исчезновение – ты остаешься при этом самим собой. И наоборот: ты становишься все более собой, погружаясь туда, ибо личность угодна Богу. Тот, кто свою личность теряет в этом погружении, тот грешит против Бога, ибо он не хочет быть творением, он не хочет уподобляться Богу (это есть бунт против Бога и некое противостояние Ему).

Это соотношение «entro» и «etterna» также одна из существенных особенностей того отношения, какое мы называем Раем. Рай – это преимущественно отношение. И Рай так же вездесущ для праведника, как для грешника вездесущ Ад. Но посмотрим, что происходит дальше по отношениям к другому человеку.

Данте упрекает своего собеседника, а этим собеседником оказывается Фолько Марсельский. Это был знаменитый трубадур, который впоследствии стал епископом и потом прославился преследованиями альбигойцев. Почему он их преследовал и каковы были фактические отношения Фолько к альбигойцам, это отдельная и сложная проблема. Несомненно, в движении альбигойцев участвовали люди, которые не могут быть названы иначе, как еретиками. Но в западной традиции присутствует мысль о том, что среди альбигойцев были люди глубоко праведные (столь праведные, что католическая церковь этой праведности не могла вместить), что фактически не было противостояния между высотами альбигойского богопознания и высотами католического богопознания, что те таинственные процессы, которые там происходили, ускользают от обычного описания. И как раз личность Фолько Марсельского воплощает в себе эту ситуацию. Но тот укор, с которым обращается к нему Данте, и отражает напряженную проблематику той эпохи.

И Данте ему говорит: «Я бы не стал ждать, пока ты меня спросишь, если бы я втебяивался так, как ты вменяиваешься».

Давайте посмотрим, что значит «вменяиваться». Могу ли я «вменяиваться» в себя? Можно сказать «io inmii»? Очевидно, нет: если я вменяиваюсь, то таким образом нет ничего, кроме меня. Это та позиция, которую впоследствии немецкий классический идеализм и провозгласит: я есть я. Это основное положение философии Фихте. Это положение является совершенной атеистической формулой. В таком случае, кроме моего «я» нет никакого другого «я». Если так, то я – Бог. Во всяком случае, нет никакого другого Бога. Мысль, которую высказывает Кириллов: «Если нет Бога, то я Бог». Все это было бы, если бы глагол «inmii» был обращен ко мне. Но «inmii» можешь только ты. Только ты можешь «вменяиваться», как я «втебяиваюсь». А я «втебяиваюсь», ты «вменяиваешься», потому что мы «внегоиваемся», то есть мы «вбогиваемся».

Двух недостаточно для того, чтобы погрузиться друг в друга. В этом известная недостаточность учения Бубера о «другом» и учение Левинаса. Иудаическая традиция установила, что нужен «другой» для человека: без другого не существую я сам. Но для того, чтобы соединяться с другим так, как это в Раю происходит в христианском, необходимо участие Бога в этом. Здесь же тайна, которая выражается в таких простых и таких малопонятных словах, как «возлюби ближнего, как самого себя». Многим кажется странным, почему за эталон принимается себялюбие. А между тем, себялюбие любит в человеке то, чем он сам не является. Любить самого себя значит любить Бога в самом себе. Очевидно, без Бога нет самого себя. Но любить Бога в самом себе нельзя, если не любишь Бога и в другом. Он и есть ближний. И это есть формула совершенного единения одного человека с другим.

С сущности, принцип пола основывается тоже на этом. И самая суть грехопадения заключалась в том, что Адам и Ева стали познавать отдельно друг от друга. Они сначала должны были образовать ту «едину плоть», то совершенное единство, которое Данте как бы образует с Беатриче, находясь в Раю. Для разрозненных существ этот плод был запретным. Для возвышенного единства, вестником которого является божественный эрос, запретного плода могло бы не быть.

Отсюда тончайший глубинный эротизм дантовского Рая. В сущности, дантовский Рай — это некое сверхсоитие, которое и означают глаголы. Собственно, земная близость одного пола с другим является грубой схемой того, что в действительности происходит. Но и эта грубая схема дает человеку почувствовать Рай. Именно поэтому она и запретна: человек недостоин ее (потому ей сопутствует стыд). В прозрениях, например, Иеронима Босха Рай сближается со сверхчувственной любовью. Но она сверхчувственная не потому, что она спиритуалистическая, а потому что она более чувственна, чем это доступно на Земле.

Эти глаголы – s’inluia, t’inmii, m’intuassi – несомненно, запечатлены тем несравненным райским эросом, который составляет существо Рая. Это некое «сверхсоитие». Кстати, обратите внимание: m’intuassi. Не слышите ли вы в этом глаголе слово «интуиция»? Эта интуиция означает не постижение истины извне, а вхождение в нее. Опять-таки, глубокое отличие восточнохристианской онтологии и восточнохристианской мистики от западного рационализма. Ибо, согласно Аристотелю, истина есть совпадение того, что я думаю, с тем, что есть. Опять противопоставление сознания и бытия, которым так страдает интеллектуализм Нового времени. Восточнохристианская традиция не знает такого противопоставления. Истина означает мое вхождение в реальность. Она лишь тогда истина, когда я в нее вхожу (то, что представлено этими глаголами).

И вот, уже ближе к концу Данте говорит о Беатриче:

Poscia che ’ncontro a la vita presente

d’i miseri mortali aperse ’l vero

quella che ’mparadisa la mia mente,

come in lo specchio fiamma di doppiero

vede colui che se n’alluma retro,

prima che l’abbia in vista o in pensiero,

e sé rivolge per veder se ’l vetro

li dice il vero, e vede ch’el s’accorda

con esso come nota con suo metro;

così la mia memoria si ricorda

ch’io feci riguardando ne’ belli occhi

onde a pigliarmi fece Amor la corda.

Собственно говоря, чтобы истолковать эти строки, нужно написать целую книгу. Здесь для нас важна строка:

quella che ’mparadisa la mia mente.

Это тоже неологизм – ‘mparadisare. Ни один переводчик не передает этого глагола. Это означает «враивать». Сказать, что это «ввергать в Рай» нельзя, потому что это включает в себе насилие, «внедрять в Рай» тоже нельзя, потому что у Рая нет недр. Сказать это можно только так. И это делает возлюбленная Беатриче – героиня странной жизни, которая в своем истинном облике является лишь в дантовском Рае. Насколько этот облик эротичен, мы уже говорили в связи со смехом.

И здесь также образ зеркала появляется.

come in lo specchio fiamma di doppiero

vede colui che se n’alluma retro

Здесь очень важен опять-таки ряд созвучий: vedere, vetro и vero. То есть «видеть», «стекло» и «истина». Через это созвучие опять видна зеркальность бытия, как удваивается в зеркале пламя, которое находится позади него.

Буквально: vede colui che se n’alluma retro.

То есть: «Если пламя зажжено позади меня, смотрящего в зеркало, мы видим, как оно в зеркале удваивается».

Так непрерывно нарастает райское блаженство. И оно есть отношение любящего к любимой и любимой к любящему. Это тайна Рая. Здесь раскрывается то, что Бог говорит: «Тайна сия велика есть. Два будут одна плоть». Собственно, здесь плоть обозначает не то плотное, что мы привыкли называть. Это совершенное единение существ, когда одно в другом не исчезает, а именно становится самим собой. И эта единая плоть, только она одна (я, ты) способна «вбогиваться», соединяться с Богом. Это и есть то, что Данте обозначает глаголом ‘mparadisare – «враивать». И это делает вечная женственность, небесная возлюбленная Беатриче. 

– Я при этом хотел бы подчеркнуть, что этот процесс совершенно реальный. Это не есть какая-то спиритуалистическая выдумка. Это то, что происходит более-менее с каждым человеком. И происходит уже здесь. Язык позволяет это лишь засвидетельствовать (то, что происходит с каждым человеком). Правда, вне языка и нет ничего. Вне языка нет реальности. Выше языка только Слово, но про Слово нельзя сказать, что Оно вне языка. Поистине, в этой маленькой книжечке столько тайн, что человеческой жизни недостаточно, чтобы постигнуть небольшую их часть.

– Владимир Борисович, в связи со всем, что вы сказали… Как вы относитесь к известной и по-разному высказывавшейся мысли о том, что христианская Троица должна восполниться в том смысле, что Святой Дух должен проявить Свою женскую ипостась? [вопрос Леонида Бежина]

– Я считаю, что этот вопрос лишен смысла, потому что Троица – более полное Бытие, чем пол. Пол – это статус творения. Троица – бытие более полное. У Троицы вместо пола ипостась. Это вечное соответствие тому, что у твари пол. Тварь двойственная, Творец троичен. Следующая наша беседа будет именно о Троице.

Троица не может восполняться, потому что она уже полнота бытия. Другое дело, что Троица в нашем бытии не то чтобы нуждается, Она берет на себя ответственность за наше бытие, поскольку каждый человек есть образ Троицы. Так говорили первые отцы Церкви. И это не есть какая-то прихоть Творца (сотворение мира). Существуют таинственные узы между каждым из нас и Троицей. Об этом мы будем говорить в следующей лекции. Но вы знаете, троичность бытия представлена уже в этих глаголах: s’inluia, t’inmii и m’intuassi. Это тоже некая троичность бытия.

Понимаете, Троица непрерывно выявляет свою полноту, которая неисчерпаема. Вот в этом смысле может казаться, что Она должна еще чем-то дополниться. Но у Духа не может быть женской ипостаси, потому что Он сам ипостась Троицы. Это утверждение, что в Троице присутствует пол означает отрицание Троицы. Так же как отрицание Троицы – католическое учение филиокве (filioque), в котором говорится, что от двух ипостасей исходит Дух. Ни про одну ипостась нельзя сказать то, что мы говорим про другую.