Владимир Микушевич: "Божественная комедия", Рай (девять райских небес и смех в Раю)

Данте возносится в Рай. Совершенно очевидно, что здесь уже начинается сверхчувственная сфера, и вообще величайшая часть «Божественной комедии» — это именно Рай.

Существует распространенный предрассудок, связанный с переводами «Божественной комедии», что наиболее удался Данте Ад, в меньшей степени Чистилище и в меньшей степени Рай. Это связано исключительно с трудностями перевода, потому что, несомненно, Чистилище в каком-то смысле совершеннее, чем Ад (хотя и Ад крайне совершенное произведение). Но совершенно таинственное, необычное, непостижимое произведение – Рай Данте. Несомненно, в дантовском Рае представлен внутренний опыт христианства более нигде не представленный. Ибо только Данте примерно обрисовывает, что, собственно говоря, человека ждет в Раю. Другой опыт подобного рода мы находим только в музыке. Как я полагаю, в острых произведениях Баха и Берлиоза.

Но как происходит это вознесение в Рай и что такое, собственно, Рай? Рай в понимании Данте — это девять Небес (как девять кругов Ада, так девять Небес). И в Первое Небо он возносится (как и вообще с Неба на Небо) таинственным и странным способом: он смотрит в глаза Беатриче, а та смотрит на Солнце. И этот взгляд возносит его в Седьмое Небо.

e cominciò: Tu stesso ti fai grosso

col falso imaginar, sì che non vedi

ciò che vedresti se l'avessi scosso.

Tu non se' in terra, sì come tu credi;

ma folgore, fuggendo il proprio sito,

non corse come tu ch'ad esso riedi.

Она [Беатриче] ему говорит: «Ты слишком груб, чувствен и отягощен ложным воображением, если ты не видишь то, что увидел бы, если бы ты был должным образом потрясен. Ты не на Земле, как ты думаешь; но молния, покидающая свою истинную обитель, не несется с такой быстротой, как ты туда вознесся».

И действительно, Флоренский говорит, что это единственное в мире произведение, где дается образ сверхсветовых скоростей – вознесения Данте с Неба на Небо. Здесь действительно та сфера, где постижимое граничит с непостижимым. Ибо, как вы знаете, физика XX века (эйнштейновская физика), основывается на идее того, что скорость света — предельная скорость (360 тыс. км/сек.). Если предположить, что существуют сверхсветовые скорости, то приходится пересматривать все основы современной физики, что, вероятно, и придется делать. Ибо, по крайней мере, как математическая проблема сверхсветовая скорость существует. А двигаться со сверхсветовой скоростью — значит одновременно находиться в разных точках пространства, что, разумеется, совершенно непостижимо, но тем не менее Данте такой опыт дает.

Итак, девять райских Небес.

Первое Небо — это небо Луны. Кстати сказать, Данте не умалчивает, что и в Раю находятся люди не без греха, и в Раю есть своя иерархия. Хотя в отличие, например, от иерархии Чистилища, тот, кто находится в Раю, имеет доступ во все его сферы. Но в нижней сфере, в Сфере Луны, находятся нарушители обета – те, кто нарушили обеты и покаялись (в том числе, монашеский обет). Но если они должным образом покаялись, они находят доступ даже в Рай.

Второе небо — это Небо Меркурия. Здесь находятся люди, грешившие честолюбием: политики и военачальники.

Третье Небо — Венера. Совершенно ясно, кто там находится. В этом небе находятся любвеобильные. Там, например, присутствует некая дама Куницца, которая очень по этой части грешила и, тем не менее, оказалась в Раю, потому что она много возлюбила, а кто много любит, тому много и прощается.

[В Раю Данте общается с праведниками и богословами], с самим Фомой Аквинским, например, слышит высокие истины христианского вероучения и видит, как они водят хороводы, эти мудрецы. Рай — это движение, это некие таинственные пляски, хотя, разумеется, в обычные представления о пляске они не укладываются. Что является сутью Рая – об этом мы будем говорить в этих трех беседах.

[Четвертое Небо – это Солнце, обитель мудрости и просветления. Пятое – Марс, где обитают души тех, кто сражался и погиб за веру]. 

Шестое Небо — Юпитер. Там находятся справедливые властители. 

Седьмое Небо — Сатурн, созерцатели, то есть люди, которые уже на Земле выходили за пределы чисто земного познания и устремлялись мыслью и всем своим существом к горнему и не только интеллектуально постигали, как мы все это можем, но и непосредственно созерцали высокие истины.

Восьмое Небо — торжествующие. Это сфера райского ликования, где гонимая на Земле Церковь превращается в Церковь торжествующую.

И, наконец, Девятое Небо — это Мистическая Роза, о ней мы еще будем говорить, и это Перводвигатель (это будет тема нашей третьей беседы). Это местопребывание, если можно так выразиться, самого Бога, которого Данте непосредственно созерцает: он созерцает Троицу, видит, как Троица приводит в движение миры видимые и невидимые. И вот этим созерцанием увенчивается и заканчивается поэма.

При этом Данте спрашивает: значит ли, что те, кто находятся, допустим, на Первом Небе, не имеют доступа в высшие сферы? Оказывается, нет. Рай не таков, каким он видится человеку. Все они сидят на лепестках Мистической Розы. Это и есть истинное пребывание праведников в потустороннем мире. Отсюда пошло заглавие книги Даниила Андреева «Роза мира». И название, на мой взгляд, выбранное не очень удачно, потому что у Данте этот образ сложнее и таинственнее.

На Восьмом Небе уже Данте видит некую реку, по берегам которой цветут диковинные цветы, подобные драгоценным камням. Над этими водами летают некие таинственные светящиеся существа, похожие на бабочек, но это ангелы. И трава в этой сфере смеется (обратите внимание, мы сегодня будем говорить о смехе), а смеется она, потому что на самом деле здесь нет никакой реки и нет никаких алмазов. Все это у него на глазах свертывается, образует сначала круг, а потом иерархию кругов. У него на глазах возникает Мистическая Роза, какова и есть сущность и суть Рая.

Она, разумеется, всегда была Розой, он просто сначала ее такой увидел. Таково несовершенство человеческого зрения. Человек, например, видит ангелов, хотя на самом деле ангелы невидимы. Он не может видеть ангелов, ибо ангелы – невидимые духи. Как и эта река с топазами и яхонтами на берегах оказалась той Мистической Розой, на лепестках которой сидят все праведники – и те, кто на Первом и на Втором Небе. Они только в разной степени пьют божественный свет. Они все его пьют, но пьют сообразно тому, как кто может вместить.

Отсюда эта таинственная иерархия Девяти Небес. Она не пространственная иерархия, это иерархия совершенств. Все они причастны к блаженству, но блаженствуют они в разной степени. Это высокая мысль христианства. Христианство всегда иерархично, потому что христианство персоналистично. Личности одинаковыми быть не могут. Мы к этой теме еще вернемся, потому что в отличие от других мистиков, Данте, например, категорически отказывается от мысли, что человек может исчезать в Боге. Человек — это человек, а Бог — это Бог. Они в каком-то смысле равноправные личности. Такими равноправными личностями населен Рай.

Но самое странное, самое удивительное из того, что происходит в Раю – это то, что в Раю смеются. Это очень странное обстоятельство. Во-первых, смеется Беатриче. В Чистилище она еще только улыбается, но уже в седьмой песне она сияет поэту смехом, от которого счастлив был бы и сгорающий в огне (так сказано здесь). Буквально это будет:

Poco sofferse me cotal Beatrice

e cominciò, raggiandomi d’un riso

tal, che nel foco faria l’uom felice.

То есть: «Человек, сгорающий в огне, возрадовался бы этому смеху». Причем, смеется не только Беатриче. Оказывается, может смеяться и красота Царицы Небесной. Так прямо и сказано уже на лепестке Мистической Розы:

Vidi a lor giochi quivi e a lor canti

ridere una bellezza, che letizia

era ne li occhi a tutti li altri santi;

«И я увидел Ее ликующую при этих песнях, смеющуюся Красоту, чье веселье открывалось очам всех святых».

Более того, смеется даже и Бог (и Мудрость Бога смеется), потому что и Он характеризуется в конце концов смехом.

И тут возникает вопрос: откуда этот смех? Это может быть самое необычное, что есть в «Божественной комедии». Ибо смех традиционно считается признаком греховной природы человека. Со смехом связано что-то постыдное. Сложная история отношения к смеху, ее тут нельзя не вспомнить. Заметьте, что прежде всего детей учат громко не смеяться. В целом ряде случаев смех недопустим и невозможен в обществе. Собственно, вся история культуры — это попытка как бы изгнать смех из официального обихода, попытка посеять недоверие к смеху, установить культ серьезности, культ официальной серьезности. Более того, смех считается просто сатанинским началом со многих точек зрения. И этот взгляд глубоко укоренился в западной философской традиции, например.

Скажем, Бодлер говорит, что смех появился только после грехопадения. Ибо в основе смеха лежит высокомерие, он говорит в своем трактате «De l’essence du rire» («Сущность смеха»). Этот трактат посвящен политической карикатуре, карикатуре Домье, в частности. И там именно анализируется то чувство превосходства, которое лежит в основе смеха.

Нечто подобное утверждает Шопенгауэр. Шопенгауэр говорит, что смех возникает тогда, когда виден разлад между сущностью и феноменом, между идеей и ее конкретным преломлением. Например, когда смешно некое уродство, некий изъян. И уродство, и изъян смешны, потому что с ними сразу сопоставляется совершенство, лишенное этого уродства и этого изъяна.

Подобную идею высказывает еще Аристотель, который говорит так буквально: «В самом деле, смешное есть некоторая ошибка и уродство, но безболезненное и безвредное: так, смешная маска есть нечто безобразное и искаженное, но без боли». Те из вас, кто читали роман Умберто Эко «Имя Розы», знаете, что весь этот роман вращается вокруг утраченного трактата Аристотеля о комическом. Описывается судьба последней рукописи этого его сочинения, которое до нас не дошло. В средневековом монастыре многие рискуют жизнью для того, чтобы его прочесть, но книга отравлена, и в конце концов монах Хорхе съедает эту отравленную книгу для того, чтобы ее никто не прочел. Уже здесь видна та демонизация смеха, которая характерна, в особенности, для западного христианства.

Но, с другой стороны, на Руси была совсем другая традиция, которая встречается в других вариантах также и на Западе: в земном Раю смеются. В новгородской летописи есть рассказ о том, как новгородцы плыли однажды в море, подплыли к неведомой земле, которая вся была окружена горами, и за этими горами слышался смех. На мачте, на щегле, подняли одного мореплавателя, он заглянул туда, за эту стену гор, убежал туда и не вернулся. Так повторялось несколько раз. Наконец, привязали к мачте человека, который туда заглянул, он пытался убежать, но не смог – он упал мертвым. Его уже сняли с мачты мертвого. Он заглянул в земной Рай.

Состояние райского блаженства также связывается со смехом. И у Данте мы видим вершину этого смеха. Он прямо называет Беатриче «bello ridente» – «прекрасная и смеющаяся». Он раскрывает именно суть смеха как истинное состояние твари. Тот смех, о котором говорят Шопенгауэр и Бодлер, действительно следствие грехопадения. Более того, у Данте смеются травы в Раю. Но когда они смеются? Когда они указывают, что они вовсе не то, за что их принимает созерцатель. Смех возникает в тот момент, когда тайное превращается в явное. Это одна из разгадок смеха. А в Раю именно это и происходит.

Но мы встретим у Данте еще один грандиозный образ:

Ciò ch’io vedeva mi sembiava un riso

de l’universo;

«То, что я увидел, показалось мне смехом Вселенной».

Как вы знаете, в ранних рукописях Карла Маркса и Энгельса была известная фраза, связанная с Фрэнсисом Бэконом: «Материя улыбается своим поэтическим чувственным блеском всему человеку». Надо прямо сказать, что эта улыбка материи не имеет ничего общего с тем райским смехом, который воспевает Данте, ибо это улыбка ущерба. В лучшем случае – это та кроткая улыбка увядания, о которой говорит Тютчев. Улыбка материи — это улыбка деградации. Улыбка, в которой не различается тайное и явное. Подобная болезненная улыбка – это улыбка Джоконды. Это улыбка того великого кризиса, который потряс человечество в эпоху Ренессанса.

А счастливый, беззаботный смех составлял содержание и так называемых карнавальных празднеств на Западе. Поэтому Бахтин говорит о смеховой культуре. А ведь что такое был карнавал (отвлекаясь от всех сложных идей Бахтина и не оспаривая их)? Карнавал — это была игра в райскую невинность, которой, несомненно, сопутствует смех.

В России смех сопутствовал юродивым, которые были носителями именно райской невинности. Эти люди, достигшие уже райской невинности в этой жизни, вызывали смех сами и сами смеялись.

Собственно, почему смеется Беатриче? Потому что смех – признак блаженства. Смех — это сияние тварного существа. Смех, собственно говоря, это не над чем-то смех. Это то состояние твари по отношению к Творцу, которое показывает, что она открыта навстречу ангельским сияниям. Поэтому есть русское слово «просиять». Вот так сияет все в Раю. Так в Раю смеется все. Так смеется райская Вселенная.

Чтобы понять природу этого смеха, нужно вспомнить о том, что и младенец ведь тоже смеется. Он очень рано начинает смеяться. И этот смех не над кем-то. Это проявление радости бытия.

В конечном счете в основе смеха лежит богоподобие человека. Человек смеется тому, что он смешон, потому что он похож на Бога, Богом не будучи. И к этому обстоятельству можно относиться по-разному. Можно относиться к этому с чувством гордыни – презирать человека за то, что он похож на Бога, Богом не будучи. Это то высокомерие, о котором говорит Бодлер в своем очень глубоком трактате. А можно наслаждаться своим богоподобием. Можно смиренно радоваться тому, что ты похож на Бога, помня при этом, что ты не Бог.

В сущности говоря, здесь тоже есть до известной степени некоторое различие между божественным прототипом, каковым является сам Бог, и человеческой личностью. Но это расхождение дает человеку возможность наслаждаться своим сходством с Богом, наслаждаться своей личностью. Это и есть тот невинный райский смех, которым отличается Беатриче, и который может быть даже опасен для созерцателя. Потому что Беатриче, смеясь, говорит ему, что «не весь Рай в моих глазах. Вот на этом небе ты еще не можешь перенести моего смеха». Только в очень высоких сферах она позволяет себе засмеяться так, как ей свойственно.

Если бы, она говорит, я засмеялась раньше, тебя постигла бы участь Семелы. А Семела, как вы знаете, была возлюбленная Зевса. И Гера – ревнивая жена Зевса – пришла к ней, прикинувшись ее старой нянькой, и посоветовала Семеле потребовать, чтобы Зевс явился ей в своем истинном образе. Иначе, говорила Гера, ты не можешь быть уверена, что тебя не обманывает какой-нибудь проходимец. Зевс отговаривал Семелу от этого, но в конце концов она его убедила. Он явился в своем истинном образе с той самой молнией, о которой Данте упоминает уже в первой песне своего Рая. И одним этим видом Семела была испепелена. Правда, из пепла Семелы Зевс извлек своего сына. И этот сын был тот самый Дионис, который воплощает дохристианские языческие чаяния Христа. В сущности говоря, вся история Семелы — это притча об отношении человека к Божеству. Своеобразный языческий вариант трагического благовещения. Оно невозможно было до откровения истинного Бога.

Но образ Семелы здесь появляется вполне естественно. Причем, как Семела выступает Данте, выступает земная тварь. Но Семела и все земное творение преображается тем невинным смехом, который воцарится в Раю и который достигается лишь искуплением грехов прохождением через сферы огня и через созерцание любимых глаз.

Это первая характеристика райского блаженства – смех. В следующей лекции мы поговорим о райских соитиях.

Ответы Владимира Микушевича на вопросы слушателей

– [вопрос не слышен]

– Я никогда об этом не говорил. Наоборот, отношение смеха — это, пожалуй, существеннейшее отношение, которое связывает Бога и его тварь. Потому что Бог не может не испытывать того, что испытывает его тварь. В таком случае, Борис, ваш вопрос можно иначе сформулировать: как человек может смеяться, когда он также и плачет? И, тем не менее, человек смеется.

Дело в том, что смех и слезы — это проявление одной и той же уязвимости человека. Уязвимость человека – его открытость навстречу Творцу. В сущности говоря, и в смехе, и в слезах проявляется отношение человека к высшему началу. Высшее начало отвечает на это тем же: и смехом, и слезами. Как вы знаете, Христос плакал, он смеялся, и именно сочетание смеха и слез является каким-то существенным признаком того, что мир сотворен. Заметьте, что в индийских представлениях и даже в китайских смех практически отсутствует. В тех культурах, где мир не признается сотворенным, где считается, что в основе мира лежит иллюзия, смех не допускается в такие высокие сферы. Это не значит, что там вообще никогда не смеялись. Элементы иронии есть в буддизме, но, разумеется, смеющееся существо в буддийском Раю очень трудно себе представить. И именно сочетание смеха и слез говорит о той мистерии творения и творца, которой, собственно, и посвящена «Божественная комедия».

– [вопрос не слышен]

– Да, вы правы, пятое небо — Марс, воители. На пятом небе Данте встречает своего прадеда Каччагвиду. Вы правы, действительно, я пропустил. На пятом небе присутствуют воители за веру. И там он встречает своего предка, который предсказывает ему его дальнейшую жизнь. Извините, вы правы.

– [вопрос не слышен]

– Вы знаете, у Сатаны нет ничего своего. Все, что есть у Сатаны, похоже на Бога, и, тем не менее, это сатанинское. У Сатаны нет никаких начал, Антонина Ивановна. Но Сатана сам не смеется. Заметьте, что Сатана может использовать и смех. Но вы заметьте, что в «Божественной комедии» Сатана именно все время плачет. И то же самое о скорби Сатаны говорят сказания, которые вошли в Коран. Сатана все время скорбит о том, что он не может видеть Божьего лика, который он так любил.

И он живет только воспоминанием о тех словах, которые сказал Бог, его изгоняя: «Поди вон». Это сказание, которое вошло в Коран. Оно, по-видимому, очень древнее. Сатана может использовать все, что угодно. Сатана может использовать любые энергии. Этим он и страшен. Не забудьте, что Сатана — это самое совершенное творение Бога. Во всяком случае до человека. Но в каком-то смысле, хотя нельзя сказать, что он совершеннее человека (ибо бесплотное существо не может быть совершеннее существа плотского — так учит христианство), но он могущественнее человека. Нет таких энергий, которых не мог бы себе присвоить Сатана. Данте это очень убедительно и ярко показывает.

Если вы внимательно читали Ветхий Завет, вы должны помнить, что Сатана имеет доступ непосредственно к Богу. В книге Иова он беседует с Богом, и Бог прислушивается к тому, что он ему говорит. А мусульманская мудрость говорит, что Сатана выполняет свою функцию на Земле – функцию испытания и справедливости. Что Бог даже мятеж Иблиса использовал во благо. Христианство так не говорит. Но нет ничего такого, что не было бы доступно Сатане. Сатане практически доступны любые энергии. Сатана не может принимать образ Девы Марии. Но Сатана может наслать на человека наваждение, и человек примет за Деву Марию образ, который не имеет с ней ничего общего.

– [вопрос не слышен]

– Это особая тема – юродивые. Я считаю грозной опасностью современного православия то, что мы утратили не только чин юродства, но и само его понимание. Это самое существо православной Церкви. Западная Церковь юродства практически не знает, хотя они и приближаются к нему в некоторых проявлениях, например, в жизни Франциска Ассизского. Но это все-таки не юродство, потому что Франциск действовал по своему усмотрению. Нельзя сказать, что им двигал непосредственно Бог.

Франциск (мы уже об этом говорили с Леонидом Евгеньевичем, и Леонид Евгеньевич до конца со мной не согласился), на мой взгляд, слишком великий человек для того, чтобы быть христианским святым. Моя мысль: великий человек святым не бывает. Поэтому святым не является, например, Фома Аквинский – он слишком великий человек и слишком великий философ, чтобы быть святым. Великому человеку не хватает смирения, которого требует святость. Святой вот Трифон мученик, святой – это Антоний в пустыне, который и не говорил-то почти ничего. Святой – это Сергий Радонежский, от которого не слышал никто никаких особых слов. Святость — это смирение, которое с человеческим величием несовместимо. Это другое величие.

А юродивые — это крайняя степень смирения. Как известно, юродивые часто вели себя вообще соблазнительно. Например, известно, как один юродивый в Страстной четверг пришел в храм и ел там, нарушал пост. И таких нарушений у юродивых было множество. Этот юродивый тем самым показывал, что даже и не этим человек спасается. Юродивый — это ходячая икона Бога. Юродивый — это само Слово Божье, которое несоизмеримо ни с какими человеческими предписаниями. Правда, для того чтобы так себя вести, нужно иметь особое призвание и совершать великий подвиг юродства. Это величайший подвиг, потому что человек настолько разумен, что он делает вид, что он отказывается от разума. Но мы об этом еще будем говорить. Действительно, душевнобольные юродивыми быть не могут.

– … Смеется ли в Евангелии Христос? Мы встречаем несколько эпизодов, где Христос плачет, оплакивая умершего друга Лазаря. Но возьму на себя смелость сказать, что мы не встретим эпизодов, где бы Христос засмеялся. Другое дело, что в Евангелии присутствует скрытый смех… <…> Когда Христос говорит: «Будьте, как дети», в этом тоже подразумевается смех, потому что дети смеются…  [вопрос Леонида Бежина]

– Тут нужно ещё отметить одно обстоятельство: в Раю смеются, но не хохочут. Вы понимаете, итальянское «ridere» – это значит «сиять». И «rido», и «ridevo» – это значит «сияние». Это смех, который не имеет ничего общего с тем спазматическим хохотом, который мы тоже соотносим со смехом. Это состояние, а не взрыв и не припадок. Это сияние просветлённой твари. Христос обладал этим сиянием, будучи Богочеловеком. В своём земном воплощении Он его ещё не являл, потому что Он пришёл на Землю для страдания. И не забудьте, Леонид Евгеньевич, всё пребывание Христа на Земле было страданием. Так что здесь просто другая сторона божественного бытия. И потом не забудьте, что всё-таки смех — это состояние тварное. И Бог смеётся лишь в смехе тварей, в их совершенстве, в райском совершенстве твари, которая общается с Богом не так, как она общается на Земле.

Потом всё-таки существенный момент, о котором мы часто забываем, когда мы говорим о Данте, — это поэтическое произведение. И здесь всё это раскрывается именно через поэзию. Например, невозможно более совершенно сказать, чем говорит ему Беатриче (чисто поэтически совершенно): «Молния не приходит на Землю так быстро, как ты вознёсся к её первоистоку». То, с чего я начал. Или поэтическая формулировка «riso de l’universo» – «смех Вселенной».

Эти краткие формулировки слишком многозначны для того, чтобы давать на них столь однозначные ответы. Собственно говоря, мои беседы направлены на то, чтобы раскрыть эту многозначность, а не свести её к какому-то одному значению, что заведомо искажает духовный опыт Данте. Ибо человеческий путь к откровению – через многозначность, а не через однозначность. Однозначных откровений вообще не бывает, даже заповеди невероятно многозначны. Это нам кажется, что «не убий» — это очень просто. А на самом деле, помните, что говорит Версилов в «Подростке»: «Ты попробуй их выполни… будешь великий человек». Хотя, казалось бы, все это очень просто.

Заповеди невероятно многозначны. Они невероятно расходятся со всеми требованиями человеческой морали на самом деле. Они так и прозвучали. Они настолько озадачили тогда израильтян, что они просто не могли понять, что же такое от них требуется. Как это: «не убий»? Убивать нельзя своего. А как же это: врага не убивать? «Чти отца своего и матерь свою». А между тем, закон рода учил, что нужно чтить род, а не отца и матерь свою. Все древние традиционные общества как можно раньше разлучали детей с родителями. Считали, что родители на них дурно влияют, что во многих отношениях, возможно, и справедливо (это Фрейд доказал).

Все эти требования не имеют ничего общего с земной нравственностью. Несомненно, только то, что они были на горе Синайской открыты Высшим Существом, они людьми приняты, но до сих пор люди в глубине души с заповедями не согласны. Их так трудно исполнить не только потому, что их вообще трудно исполнить, а потому, что в своей последней сути они непостижимы. А что такое «не сотвори себе кумира»? Человек ничего другого не делает: он только и делает, что творит себе кумира.

– [вопрос не слышен]

– Являются ли они великими людьми в том смысле, как, например, великим человеком был Александр Македонский? Сколько можно сказать об Александре Невском опровергающее его величие? Что и делалось, по существу, всей историей русской. Он был союзником татар, например. В общем, Александр Невский свят, потому что он выполнял непостижимую божественную мудрость во всем, что он делал. Сравните его даже с Суворовым, который не святой. А кто великий? Александр Невский великий ли полководец, великий ли государь? Это о нем никто не говорит.

– ... великий дипломат, который спас… с помощью татар... [вопрос Льва Аннинского]

– Опять же, великий дипломат действует по своему усмотрению. А Александр Невский выражал то, что мы сейчас называем русской или православной идеей. И для него она была настолько значительна, что его собственная личность во многом в ней исчезала. Скажем, например, Владимир Мономах или Ярослав Мудрый – они, конечно, более великие люди, но они не святые. Эта неуловимая грань в православии очень сильна.

– [вопрос не слышен]

– А Иосиф Волоцкий великий кто? Философ?

– Великий тиран… [комментарий Льва Аннинского?]

– Ну, знаете, великими тираны не бывает. А в чем была тирания Иосифа Волоцкого? Что он кому сделал дурного?

– Когда Версилов говорит «попробуй выполни эти заповеди…», он не ошибается? [вопрос Льва Аннинского]

– Нет, он не ошибается. Но дело в том, что святые эти заповеди тоже не выполняют. У них служение другое. Они приходят не для того, чтобы выполнить эти заповеди. Собственно говоря, этих заповедей – все десять заповедей – не выполнил еще никто. Потому что Христос, например, показал, что их выполнять ещё труднее. Он говорит, что не только нельзя грешить с женой соседа, но если ты смотришь на женщину с вожделением, ты уже прелюбодействовал в сердце своём. А тот, кто не смотрит на женщину с вожделением, тот грешит, может быть, другими грехами.

– Он её обижает? [вопрос Льва Аннинского]

– Нет, он не обижает, но он может быть привержен таким порокам, что лучше бы он смотрел на женщину с вожделением.

– [вопрос не слышен]

– Нет, это правильно. Сегодня еще можно смеяться. Сегодня вербная суббота, с чем я и поздравляю православных слушателей. Кстати, в связи с Раем Данте возникает одна очень любопытная проблема. Рай Данте очень тесно связан именно с православной традицией. Об этом мы будем еще говорить подробнее. Не совсем ясно, каким образом это происходило. Дело в том, что вообще влиянию православия часто подвергались люди, которые даже не знают, каким влиянием они подвергаются. О том, что общий источник был у Данте и, скажем, у Сергия Радонежского, мы будем говорить на последней лекции. Данте был человек образованный, и он этот общий источник знал. Но сегодня я только напоминаю: смех сопутствует поэзии. И не только скрытый смех Христа. Конечно, это скорее ирония, чем смех. Но разве не на иронии основаны, так или иначе, Леонид Евгеньевич, все заповеди? Они основаны на глубочайшей тончайшей иронии. Например, [притча] о домоправителе неправедном. Потому что все притчи основаны на том, что люди не понимают истины. В притчах тайное становится явным, а люди этого не замечают. И в притчах тот же смех, как смех райских трав.

Например, помните мы обсуждали притчу о домоправителе неправедном? Разве не глубокая ирония в том? Он был бы праведным, если он вообще все расписки порвал бы. А он порвал только половину. Собственно говоря, притчи Христа вполне можно было бы отнести к тому, что Бахтин называет смеховой культурой. Но Бахтин ведь никогда не высказывался до конца. Бахтин — это очень сложное явление. Что фактически он имел в виду во всех высказываниях, которые до нас дошли, это еще никому не удалось понять. Во-первых, это было и опасно тогда, а во-вторых, он вообще до конца не высказывался. Бахтин очень глубоко коренится в контексте именно русской культуры. И загадки, загаданные им, конечно, имеют ближайшее отношение к Данте. Данте был одним из его любимейших авторов. Он приводил его как пример того, что он называет «полифонизм». А слово «полифонизм» он употреблял для того, чтобы не употреблять слово «персонализм», которое тогда запрещалось.

Собственно говоря, смех во всеединстве невозможен. Смех — это личностное начало. И смех Вселенной – «riso de l’universo» – это смех Вселенной как существа, а не смех абсолюта. Абсолют не смеется – в гностической традиции вы не встретите никакого смеха, вы встретите только осуждение «Комедии» и осуждение всего того, что христианство на самом деле всегда признавало. Потому что и здесь Данте упоминает, как некоторые проповедники пытаются рассмешить своих слушателей, чтобы они ходили в церковь. Действительно, была традиция западной Церкви на Пасху рассказывать забавные истории в храме, потому что все должны ликовать, веселиться – в светлое Христово Воскресение всем прощены грехи, и более-менее все разрешается, как разрешается на карнавале. Это игра в первобытную невинность.

– [… особым смехом — приобщение к Таинству…]

– Нет, Леонид Евгеньевич, я не хочу сказать, что нет ни одной культуры, которая вообще не знала бы смеха. Дело в том, что смех — это существенная характеристика человека. Смех также сопутствует естественному откровению, как и другие интуиции. Но я не думаю, что в Китае кто-нибудь рассматривал смех как признак блаженства, потому что самая идея блаженства китайцам не совсем свойственна.

– Чжуан-цзы так и рассматривал: блаженный мудрец смеется… [вопрос Леонида Бежина]

– А какое слово при этом он употреблял?

– Блаженство.

– А блаженство — это вполне определенное слово, причем словно славянское, немецкое «seligkeit» – уже нечто иное. Блаженство связано с благом. То есть блаженство — это нечто высшее, чем добро, чем наслаждение и чем свобода. Потому что благо выше, чем добро по своему смыслу. А такой онтологический смех — это явление особое, хотя, конечно, и онтологический смех не чужд ни какой развитой культуре. Но я не думаю, что все-таки в Китае смех был признаком райского блаженства. Уже потому, что ведь китайцам идея Рая не очень свойственна.

В сущности говоря, и в буддизме Рай – это не высшее из того, что может достигнуть человек. Бывает и смех, и нирвана... Что я, например, сопоставить не могу. Хотя у Будды была ирония. И, несомненно, Дхаммапада во многом основана на иронии. Ирония – спутник мудрости, потому что ирония везде, где выступает то или иное соотношение тайного и явного.

 – [вопрос не слышен]

– Так это опять-таки связано с тем, что Майтрея добровольно идет на землю. Это некий знак его служения, его страдания. Лишь некий знак. Существо его совсем иное. А ведь это само существо райского блаженства — смех не над чем. Смех как проявление сияния, что в русском языке выражается словом «просиять». Такой сияющий смех нам почти не свойствен. Он не связан ни с сатирой, ни с карикатурой… Только у детей он встречается.

Как вы справедливо заметили, когда Христос говорил: «Будьте как дети», Он имел ввиду вот такой смех. Или «деточки», как говорил Франциск Ассизский. Смех Франциска Ассизского тоже напоминает этот райский смех, который в его пристрастии к уменьшительным замечен. Он пишет не «fiori», а «fioretto» – цветочки.

– [вопрос не слышен]

– Вы знаете, выясняется, что в отношении животных мы несправедливы. Очень многое говорит о том, что, например, у дельфинов есть чувство юмора. Сказать, что животным совершенно незнаком смех и слезы… мы не можем так категорически утверждать, мы недостаточно хорошо их знаем.

А что касается того, что вы говорите в связи с Гёте, это верно только отчасти. Потому что Бог Гёте во второй части великолепно доказывает, что он умеет смеяться, и он смеется как раз над Мефистофелем, когда Мефистофель воображает, что Фаустом он овладел, он погружается в некий сон, а Фауст идет в Рай. Бог доказал, что Мефистофель не прав, и что Он умеет смеяться, причем смеяться над дьяволом. То, что дьявол в конечном счете остается обманутым – это гениальный ход гётевского «Фауста», который резко отделяет его, например, от народной книги.

Я думаю, это было в каком-то смысле неожиданностью для самого Гёте. Гёте был не так откровенен, как Пушкин. Помните, Пушкин говорит: «Какую шутку удрала со мной Татьяна! Она вышла замуж». Спасение Фауста, наверное, для самого Гёте в какой-то момент было неожиданностью. И эта сцена, конечно, пронизана тончайшей гётевской иронией – то, что Мефистофель Фауста теряет. Хотя и условия вроде бы выполнены – Фауст говорит мгновению «продлись».

Но вы знаете, я читаю на эту тему, Йохан, особую лекцию. Дело в том, что когда человек говорит: «Verweile doch! Du bist so schön!», такое мгновение может быть только в Раю. Человек, который говорит в это мгновение, находится в Раю, а из Рая в Ад дороги нет. И тем самым Мефистофель, приняв это условие, обрек себя на неудачу. Он сделал всё для того, чтобы Фауст попал в Рай. И попал он в Рай, между прочим, тем же путем, что и Данте: если не через Беатриче, то через Гретхен. Помните, чем кончается первая часть «Фауста»? Она его зовет тем именем, каким она его привыкла звать, — Heinrich, Heinrich. И отсюда заключение вообще «Фауста»: «Das Ewig-Weibliche zieht uns hinan» [Вечная женственность влечёт нас ввысь]. Здесь возникает та перекличка с Данте, о которой стоит говорить отдельно.

Собственно говоря, Гёте знал, что такое смех, и знал, что такое ирония. Не забудем, что значит само имя Мефистофель. Я недавно прочитал, что оно слагается из двух древнееврейских слов — «мефиц», «тофель», что значит «убийца», «лжец». И посрамление Мефистофеля показывает, что он неверно говорит о Боге. Бог умеет смеяться.

– [вопрос не слышен]

– Вы понимаете, Данте говорит «riso de l’universo». Конечно, космос Гёте – это не космос Данте. И Бог Гёте вряд ли обладает человеческим ликом. Мы в третьей нашей лекции о Рае будем говорить о том, обладает ли Бог человеческим ликом. Видение Божества в конце «Divina Commedia» — мы этому посвятим специальный анализ. Я буквально вчера написал работу на эту тему, кстати сказать, по-немецки. Я надеюсь, что она по-немецки будет напечатана, и я смогу вам подарить.