Владимир Микушевич: "Божественная комедия", Ад (восьмой – девятый круги)

Наша экскурсия по кругам Ада продолжается. Мы приближаемся к самому дну адской воронки. Уже чувствуется дыхание Люцифера и взмахи его крыльев.

Восьмой круг Ада состоит из десяти колец или рвов или щелей (переводят по-разному). В третьей щели находятся святокупцы, которые продавали благословение за деньги. Собственно, первым среди них был Симон Волхв. Отсюда происходит слово «симония», очень актуальное для католической церкви еще в недавнем прошлом и сохранившее в известном смысле свое влияние до сих пор.

Кто такой был Симон Волхв? Это был маг, который пытался у апостолов приобрести дар Святого Духа за деньги. Он предлагал деньги апостолам, чтобы они ему даровали силу вызывать Святой Дух, за что он был апостолами проклят, но, тем не менее, Симон Волхв был не таким простым явлением, как это кажется на первый взгляд. У него были свои последователи, которые считали его Христом. Его сопровождала некая женщина, которую он выдавал за Елену Троянскую и за Елену Эннойю, то есть за земное воплощение Софии Премудрости Божией.

Но во всяком случае он был отвергнут Богом и жестоко Богом наказан. Он заявил, что он может броситься с башни и не разбиться. И действительно, дьяволы пытались его поддержать, но апостол Петр помолился, дьяволы отступились от него, и он разбился о землю. Он хотел тем самым показать, что он выше Христа.

Но в этой щели или кольце Данте видит странные отверстия.

Io vidi per le coste e per lo fondo

piena la pietra livida di fóri,

d’un largo tutti e ciascun era tondo.

Non mi parean men ampi né maggiori

che que’ che son nel mio bel San Giovanni,

fatti per loco d’i battezzatori;

l’un de li quali, ancor non è molt’anni,

rupp’io per un che dentro v’annegava:

e questo sia suggel ch’ogn’omo sganni.

Итак, он видит множество отверстий. Они напоминают ему купели в храме святого Иоанна во Флоренции, в храме Иоанна Предтечи. Эти купели сохранились с тех времен, когда в католической церкви тоже крестили в три погружения, что является правильным крещением. Пока сохранялось там крещение в три погружения, можно было рассматривать католическую церковь как ответвление православной. Лишь когда там появилось обливательное крещение (когда просто льют воду на голову), произошло серьезное реальное распадение церквей.

Данте говорит, что одну из этих купелей он разбил. Это место вызывает много сложных толкований. По-видимому, младенец тонул в этом отверстии. Он застрял, и невозможно было его оттуда извлечь. Данте разбил и извлек младенца оттуда. Но существуют аллегорические толкования, что Данте будто бы возражал против такого обряда крещения, что он был еретик и прочее. Поэтому Данте говорит: «Вот правда. Это печать, которая рассеивает ложь». То есть он просто освободил младенца, который начал в этой купели тонуть.

Но здесь купели совсем другие. Человек воткнут в это круглое отверстие головой, а ноги у него наруже, и пятки у него горят, ноги поджариваются. Лица его не видно. И Данте обращает внимание на одного человека, который особенно дергается пятками, страдает от особенно сильной боли. И ему говорит Вергилий, чтобы он сам спросил этого человека.

Lo buon maestro ancor de la sua anca

non mi dipuose, sì mi giunse al rotto

di quel che si piangeva con la zanca.

«Piangeva con la zanca» значит «плакал своими пятками», «своей пяткой» – строфа, на которую обращает внимание Рильке. И оказывается, этот человек, чьи пятки «плачут об огне», – папа Николай III, повинный тоже в грехе симонии. Собственно, поэма Данте является мощным опровержением католического догмата о папской непогрешимости. Папы встречаются у него в Аду.

В следующем круге Ада тоже весьма примечательные жертвы мучаются. Там находятся предсказатели будущего. В основном, это астрологи. И их казнь, которой они подвергаются, ужасает Данте даже едва ли не больше, чем какая-либо другая: они должны идти с лицами, повернутыми назад. Лица их вывернуты назад, и их слезы стекают между ягодиц. И настолько потрясает поэта это искажение человеческого образа, что он плачет.

Certo io piangea, poggiato a un de’ rocchi

del duro scoglio, sì che la mia scorta

mi disse: "Ancor se' tu de li altri sciocchi?

Qui vive la pietà quand’è ben morta;

chi è più scellerato che colui

che al giudicio divin passion comporta?

Его же резко укоряет Вергилий. Он говорит, что нет большего злодейства, чем жалеть тех, кого осудила Божественная справедливость. Тем самым человек оскорбляет Бога и оскорбляет миропорядок. За этим скрывается мысль, что Божественная справедливость, в сущности, всегда милосердна. Она милосердна даже по отношению к предсказателям – к астрологам, которые осмеливались делать то, что категорически запрещено Божественным откровением. Их предсказания всегда так или иначе ложны. Они ложны даже тогда, когда они сбываются (в отличие от пророчеств).

Следующий круг. Вот мы пропускаем несколько кругов, и мы оказываемся уже в восьмом кольце восьмого круга.

Но для того, чтобы туда дойти, поэтам приходится обратиться к помощи дьяволов. Ибо перед ними еще смоляное болото, в котором кипят обманщики. Эта кипящая смола еще страшнее жжет, чем кипящая кровь Флегетона, где были тираны. Им пройти через это болото можно только с помощью проводников. И приходится для этого обратиться к бесам.

Бесы хотят на них наброситься. Но Вергилий говорит, что «мы бы не дошли досюда, если б нас не вела Высшая сила. Кто из вас способен вразумительно говорить?». И выходит бес по имени Малякода (Malacoda), то есть «Скверный хвост». Интересно вообще, как дьяволов зовут. Один из дьяволов хочет их ткнуть вилами, потому что задача дьявола заключается в том, чтобы вилами тыкать и специальными щипцами, клещами раздирать тех, кто высовывается из кипящей смолы. Вот он говорит: «А что, если бы его пощупать с тыла?» (вот хороший перевод у Лозинского здесь). Но ему говорит этот Малякода: «Тише, Тормошило!» (Хотя, вообще, «Scarmiglione» переводится не как «тормошила», а как «неряха».) И он говорит, что «я сейчас отряжаю отряд наших посмотреть, не высовываются ли они из кипящей смолы, не прохлаждаются ли. Вот они вам покажут дорогу». И он называет по именам этих проводников:

"Tra’ ti avante, Alichino, e Calcabrina",

cominciò elli a dire, "e tu, Cagnazzo;

e Barbariccia guidi la decina.

Libicocco vegn’oltre e Draghignazzo,

Cirïatto sannuto e Graffiacane

e Farfarello e Rubicante pazzo.

Cercate ’ntorno le boglienti pane;

costor sian salvi infino a l’altro scheggio

che tutto intero va sovra le tane".

«Ле тане» («Letane») – это лужа, в которой они должны находиться. Интересны эти имена бесов. Я переведу вам те, которые вообще поддаются переводу. Каньяццо (Cagnazzo) означает Безобразный пес, Аликино (Alichino) – Опускающий крылья, Калькабрина (Calcabrina) – Известковый, то есть «загоняющий в известь», Барбаричча (Barbariccia) – Курчавая борода. Либикокко (Libicocco) – не совсем ясно, что это значит имя, по-видимому, Ливиец (может быть, это связано с раскаленными ливийскими песками), Драгиньяццо (Draghignazzo) – Морда дракона, Чириатто (Cirïatto) – Кабан, Графикане (Graffiacane) – это Раздирающий собак, Фарфарелло (Farfarello) – Чертенок, Рубиканте (Rubicante) – Бешеный, а Скармильоне (Scarmiglione) – Неряха. Собственно говоря, Каньяццо (Cagnazzo), пожалуй, можно перевести как Псишка. Это от слова "пес", это уменьшительное имя.

И вот они идут. 

Per l’argine sinistro volta dienno;

ma prima avea ciascun la lingua stretta

coi denti, verso lor duca, per cenno;

ed elli avea del cul fatto trombetta.

И они идут по плотине как бы, среди этой кипящей смолы. Сначала они показывают языки своему главарю, который их должен вести. А ведет их, как здесь сказано, Barbariccia (Барбаричча), то есть Курчавая борода. И Барбаричча подает сигнал, изобразив трубу из зада, как сказано. Это пародия на трубу Страшного суда. И Данте говорит:

Noi andavam con li diece demoni.

Ahi fiera compagnia! ma ne la chiesa

coi santi, e in taverna coi ghiottoni.

То есть: «Мы шли с десятью демонами. Жуткая компания! Но в церкви со святыми, а в кабаке с пьяницами». А в аду, следовательно, с бесами.

Высовывается один из грешников из этой кипящей смолы. Дьявол пытается его наказать, он в смоле вязнет, вязнут в смоле остальные, вязнут их крылья в смоле. И наши поэты бегут от них, потому что дорога, которую они указали, все равно ложная дорога. Бес не говорит правду никогда. И они убегают, так как боятся, что бесы обвинят их в том, что такая их судьба (что они застряли в смоле). И действительно, бесы, выкарабкавшись, пытаются их преследовать, но они уже вне сферы этих бесов. В другую сферу бесы перейти не могут.

В восьмом кольце восьмого круга находятся лживые советчики. Там, например, находится Одиссей. Какова их казнь? Они утратили свой облик. Это языки огня, которые движутся в этом кольце. И в каждом языке огня скрывается такой вот ложный советчик. Одиссей рассказывает, как он на старости лет решил пуститься в последнее плавание. Он прошел через Геркулесовы столбы, доплыл в Южное полушарие и увидел некую великую гору, к которой он намеревался причалить. Но море поднялось, и его корабль потонул, потому что та гора, которую он увидел, – это гора Земного Рая, гора Чистилища, человеку уже недоступная. Но в Ад он попал не за то, что он туда поплыл, а за то, что, как известно, он давал коварные советы.

Среди дающих дурные советы весьма интересной фигурой является Гвидо да Монтефельтро, который был советником римского папы Бонифация VIII. Папа Бонифаций спросил: «Как мне присоединить Палестрину?». (Была такая местность, впоследствии по этой местности был назван великий церковный композитор Палестрина). И ему сказал Гвидо: «Я не осмеливаюсь сказать вам, Ваше Святейшество, ведь грешно». А папа, сказал ему: 

…Lo ciel poss’io serrare e diserrare,

come tu sai; però son due le chiavi

che ’l mio antecessor non ebbe care".

То есть: «Я могу отпирать и запирать небо, на то мне даны два ключа, которые мне оставил мой предшественник (то есть апостол Петр). Как бы ты не согрешил, я имею власть отпустить тебе твой грех».

И ему дает Гвидо Монтефельтро совет пригласить на пир властителей Феррары и убить их. Что папа и делает. И вот когда Гвидо да Монтефельтро умирает, за ним приходит святой Франциск Ассизский, потому что Гвидо францисканец. Но вместе с ним приходит и черный херувим.  

Francesco venne poi, com’io fu’ morto,

per me; ma un d’i neri cherubini

li disse: "Non portar; non mi far torto.

Venir se ne dee giù tra ’ miei meschini

perché diede ’l consiglio frodolente,

dal quale in qua stato li sono a’ crini;

ch'assolver non si può chi non si pente,

né pentere e volere insieme puossi

per la contradizion che nol consente".

Oh me dolente! come mi riscossi

quando mi prese dicendomi: "Forse

tu non pensavi ch’io löico fossi!".

Во-первых, интересно, что за ним приходит черный херувим – дьяволы сохранили свою ангельскую иерархию. Восьмой ангельский чин – херувимы. Восьмым кругом Ада ведают черные херувимы, соответственно. Так же, как Люцифер – черный серафим. Он был ближайшим к Богу ангелом. Он был именно серафимом.

И вот этот дьявол приходит и говорит святому Франциску, что «ты обижаешь меня, творишь несправедливость. Этот человек принадлежит мне, поскольку он дал лживый совет. А нельзя одновременно каяться и одновременно грешить. Поскольку он покаялся, зная, что он даст дурной совет, покаяние бессильно, и он должен идти со мной в восьмой круг Ада».

Это, между прочим, совершенно справедливое утверждение, что если человек ищет отпущения грехов, продолжая делать то же самое, отпущение грехов недействительно. И дьявол добавляет очень интересную фразу: "Forse tu non pensavi ch’io löico fossi!". «А ты не знал, что я логик?», – говорит черный херувим.

Это одна из глубочайших фраз, великолепно характеризующих существо дьявола. Дьявол именно логик, и именно логикой он губит человека. Собственно говоря, строго логическое мышление приводит человека в Ад, потому что оно отвращает его от веры. И недооценивать логичность мышления дьявола – это одно из опасных заблуждений. Здесь мы тоже видим, как оспаривается опыт папской непогрешимости: не всякий грех, отпущенный даже самим папой, отпускается. Это вполне по-православному, это главное наше расхождение с католиками. В этом и есть папская непогрешимость. Православная церковь именно говорит то, что говорит Данте: что если не было подлинного покаяния, то человек еще хуже грешит, когда он исповедуется и ждет отпущения.

Из восьмого круга переходят в девятый круг. Это уже самое дно адской воронки. Это Коцита – гигантское замерзшее озеро. Грешники вмерзли в это озеро. Они обледенели. И некий Фра Альбериго просит Данте, чтобы он разбил ледяную корку на его лице, чтобы он мог немного поплакать. Это единственное облегчение, о котором он мечтает. И Данте спрашивает его, в чем его грех. А Альбериго пригласил на пир и убил своих родичей. И Данте не в состоянии разбить лед на его лице. И Вергилий хвалит его за такую непреклонность: что он, наконец, понял, что Бог справедлив, и что милосердие к такому человеку невозможно. 

Но в то же время Данте задает ему вопрос: «Ты вот говоришь, что Бранка Дория здесь находится, а ведь я знаю, что он жив». Это ответ на ваш вопрос, Леонид Евгеньевич [Бежин]. В Аду находятся и те, кто якобы живы. И ему это отвечает, Альбериго, что когда Бранка Дория совершил очередное предательство, душа покинула его тело, и она здесь. Но вместо души вселился черный демон в него. И людям кажется, что он живет, а на самом деле в нем вместо души бес – нечистый дух. Отсюда те страшные преступления, которые он творит. Таков ответ на тот вопрос, который вы задавали: есть в Аду и те, кто как будто бы еще живет на Земле, движимый бесовской силой.

И вот они движутся дальше. Они чувствуют: сильный ветер им дует навстречу, ледяной ветер, от которого, собственно, и замерзло болото Коцита. Ведь, собственно, оно тоже от слез произошло – от слез критского старца. И перед ними появляется гигантская фигура. Это Дит, Люцифер. До половины груди он во льду.  У него три лица: одно лицо черное, другое – мертвенно белое, третье – красное. И у него шесть крыльев летучей мыши. Помните, шестикрылый серафим? Вот он сохранил свои крылья с тех пор, когда он был серафимом.

Данте высказывает такую мысль: что если он раньше был так прекрасен, как теперь ужасен, как же ужасен грех, который от него исходит. У него три пасти, и всеми тремя пастями он непрерывно жует трех грешников, положение которых тоже различно (сообразно греху карается даже тот, кто в самом низу адской воронки). В одной пасти – Иуда, он головой в пасти сатаны. Сатана разжевывает ему голову и раздирает когтями ноги. В двух других пастях грешники ногами в пасти, голова у них наруже. Их Сатана просто жует. Это Брут и Кассий – убийцы Цезаря, предательство которых Данте приравнивает к убийству Иуды (ибо Данте был теоретиком империи и считал ее Божественным установлением). При этом Сатана непрерывно плачет. Он плачет всеми шестью своими глазами. Плач Сатаны – важнейшая сопряженная с ним тема. О том, что дьявол плачет о своем падении, о разлуке с Богом, сообщают также мусульманские предания. И при этом он машет непрерывно своими крыльями. Он леденит болото Коцита. 

Но надо выбираться. И говорит Вергилий Данте: «Возьми меня за шею». Сам он вцепляется в шерсть Сатаны и начинает спускаться по этой шерсти. Между шерстью Сатаны и ледяной коркой они спускаются куда-то вниз. И когда они достигают того места, где [виднеется?] разветвление человеческого тела, где бедра соприкасаются с туловищем, неожиданно меняет направление Вергилий и как будто бы начинает подниматься.

Данте думает, что они возвращаются в Ад. И он не понимает, что же такое: что им, исхода нет? И он оборачивается при этом и видит, что, казалось бы, должна быть голова у Сатаны ниже, а, оказывается, Сатана торчит ногами вверх. Собственно говоря, в этом месте одно полушарие меняется на другое. Это одно из самых таинственных мест. Впоследствии Вергилий объяснит ему, что падением своим Сатана рассек земной шар, он врезался в него. С противоположной стороны возникла гора Чистилище. Ведь падение дьявола произошло еще до сотворения человека. И Земля испугалась. Она бежала от него, образовав гору Чистилище, а на месте бежавшей Земли образовалось Южное море.

Таким образом, на самом деле, Сатана головой в ту сторону устремлен. Они поменяли направление в том месте, где разветвление бедер. Фактически положение Сатаны, которое он видел в болоте Коцита, не соответствует действительному его положению. Сзади он видел ноги Сатаны, а не голову, хотя его поразило то, что они двигаются по направлению к голове. Это то положение антиподов, которое они действительно занимают на земном шаре: что в том месте, где они изменили направление, находится центр тяжести Земли.

Итак, постепенно продвигаясь, они приближаются к некоему отверстию, в которое течет ручеек, слышится его журчание. Этот ручеек — Лета, одна из рек Чистилища. Когда человек в Земном Раю омывается в Лете, она смывает с него память о его грехах. Грехи заглажены (мы об этом будем говорить в нашей беседе о Чистилище), человек может продвигаться дальше в Рай. Но река, смывшая грехи, стекает в Ад. От нее и есть то отверстие, через которое они выходят. И вот он уже видит небо перед собой, которое и увидеть-то не чаял.

salimmo sù, el primo e io secondo,

tanto ch’i’ vidi de le cose belle

che porta ’l ciel, per un pertugio tondo.

E quindi uscimmo a riveder le stelle.

То есть: «Мы вместе поднимались. Он – первый, а я – второй. Пока я снова не увидел прекрасные вещи, которыми украшено небо через круглое отверстие. И таким образом мы вышли, чтобы снова увидеть звезды».

Словом «звезды» заканчивается каждая из песен Ада. Об этом мы еще подробно поговорим, когда будем в Раю.

Ответы Владимира Микушевича на вопросы слушателей

– [вопрос не слышен]

– Поэт всегда пишет всерьез. Не всерьез могут все кто угодно писать, но только не поэт. Поэт всегда пишет всерьез.

– [вопрос не слышен]

– Она написана не на вульгарной латыни, она написана на народном языке. Почему вы думаете, что на так называемой латыни всегда писали всерьез? Величайшие еретические трактаты были написаны на той латыни, которая не называлась вульгарной, например, «Трактат о трёх обманщиках». И эта вульгарная латынь, она не вульгарная («вольгаре» значит «народный язык»). Это не имеет значения «вульгарный», это означает «народный язык». А «Вульгата» — это совсем не то. «Вульгата» — это перевод священного писания на латыни. Но это не означает «вульгарный». Вольгаре – это народные языки, на которых люди говорили, и на которых была средневековая литература вся. На вольгаре написаны средневековые романы. Наоборот, забыта литература, написанная на так называемой не вульгарной, «кухонной латыни». Ее называют «кухонной латынью» – ту, на которой писали схоласты. Собственно, к классической латыни вернулись лишь в эпоху Возрождения. Одним из первых, кто к ней вернулся, был Петрарка в своих латинских произведениях. У Данте были тоже латинские произведения при этом.

– [вопрос Леонида Бежина] Владимир Борисович, я знаю, есть разные объяснения на этот счет, но неужели все-таки Брут и Кассий совершили такое тяжкое преступление, чтобы их приравнять к Иуде?

– Видите ли, это надо, во-первых, спрашивать Данте. У Данте это безупречно мотивировано, потому что империя – Божественное установление, без которого, по его мнению, человечество все будет в Аду. Он это убедительно доказывает в своем трактате о монархии. И тот, кто посягает на принцип монархии, совершает страшное преступление. А как вы думаете, наши цареубийцы, где им находиться?

А что касается Брута и Кассия, вы знаете, распространенный предрассудок был, что они были светлые личности и вообще за народ. А дело обстояло как раз наоборот. Брут был богатый человек, ростовщик. Он оберегал привилегии узкого круга разбогатевшей римской аристократии. В Риме ситуация была прямо противоположной тому, что о ней думают. Цезарь был за народ. Он был вождем армии, вождем городских низов. Он стремился облегчить положение городской бедноты, а Брут был противником этих мер. Он был сторонником аристократической республики, которая была основана, в принципе, на рабстве. Со временем империя смогла от рабства отказаться постепенно. А Брут увековечил бы рабство.