Владимир Микушевич: "Божественная комедия", Ад (второй – шестой круги)

Путешествие это не из легких даже для тех, кто читает или слушает об этом. Потому что, несомненно, Данте подвергает своего читателя и слушателя серьезному испытанию. 

Первый круг Ада вообще не похож на Ад в нашем обычном представлении, ибо там нет адских мук, и там находятся праведники, которые, так или иначе, не могли принять христианство. Я полагаю, что это присутствие первого круга в Аде является величайшим утверждением человеческой свободы, и он подтверждает, что Бог не навязывает человеку блаженства. В сущности, это то, что человек получает, если он блаженства не хочет. Можно это обозначать разными терминами, но если считать потусторонний мир реальностью, то для некоторых людей то, что обрисовывает Данте в первом круге Ада, может считаться даже Раем.

Ад и Рай есть понятия не абсолютные. Начать с того, что для тех, кто находится в Аду, пребывание в Раю было бы еще более мучительным. Абсолютное противопоставление Ада и Рая в религиозном сознании тоже верно, но есть и другие точки зрения. Собственно, вечность, с одной стороны, едина, с другой стороны, она многообразна. Но мы спускаемся в более страшные круги ада, которых, как известно, девять.

Во втором круге Ада находятся сладострастники, то есть те, кто погиб, охваченный грешной любовью. Их гонит ветер, непрерывно гонит ветер. Данте их сравнивает с птицами осени, подхваченными ветром. Этот вечный ветер и составляет ту муку, которой они подвергаются. При этом эта мука не самая тяжелая в Аду. Тяжесть мук возрастает по мере того, как в эту глубокую воронку погружается Данте с Вергилием. 

И вот в этом втором круге Ада он встречает многих любящих. Там находится, например, Дидона – трагическая героиня Вергилия. Вергилий больше всего в своей «Энеиде» любил четвертую книгу, посвященную любви Энея и Дидоны. Эней тоже из всех женщин любил только Дидону, царицу Карфагена. Но воля богов была в том, чтобы он основал царство в Риме. Он покинул Дидону, она покончила самоубийством. И когда у того же Вергилия Эней встречается с Дидоной в потустороннем мире, она отворачивается от него, оскорбленная тем, что он ее покинул.

Она находится в этом втором круге Ада, ее подхватывает этот вечный вихрь. Но этот вечный вихрь приостанавливается для того, чтобы Данте мог поговорить с двумя любящими, беседа с которыми составляет одну из удивительнейших страниц его книги. И вообще я полагаю, что наиболее популярны из Ада страницы, посвященные любви Паоло и Франчески и судьбе графа Уголино. Их буквально знает весь мир вопреки даже несовершенным переводам, хотя очень спорно, справедливо ли это, потому что в Аде все гениально.

И Франческа рассказывает о своей любви к Паоло. Она была замужем за другим человеком, которого она не любила, а Паоло был младшим братом этого господина. Они постоянно общались. И вот Франческа произносит удивительные слова из числа того удивительнейшего, что сказано о любви.

Amor, ch'al cor gentil ratto s'apprende,

prese costui de la bella persona

che mi fu tolta; e 'l modo ancor m'offende.

Amor, ch’a nullo amato amar perdona,

mi prese del costui piacer sì forte,

che, come vedi, ancor non m’abbandona.

Аmor condusse noi ad una morte.

Caina attende chi a vita ci spense".

Queste parole da lor ci fuor porte.

Это удивительно лаконичные слова и удивительно загадочные: «Amor (то есть любовь), которая не позволяет любящему не любить, охватила меня с таким наслаждением, которое и здесь меня не покидает». Да, буквально сказано: «da lor ci». Она его испытывает и в Аду, потому что она неразлучна со своим любимым Паоло.

И это самое слово «amor», которое произносится в Аду, прозвучит в самом конце Рая. Удивительно: и в Аду любовь, и в Раю любовь. Это одна из великих загадок Данте. Великая двойственность любви, которая и губит человека, и спасает. И другого пути для спасения у человека нет. Хотя этот же самый «amor» может его и погубить. В конце концов, это последняя строка Рая: l’amor che move il sole e l’altre stelle.

Получается тот же самый «amor», который движет адским вихрем. Но если он движет адским вихрем, сам этот адский вихрь превращается в своеобразное наслаждение и своеобразную радость. Мы уже говорили о том, что есть известная зависть Данте к этой паре, которая пребывает в аду, которая там неразлучна. И он спрашивает Франческу, как они полюбили друг друга? И слышит в ответ удивительный рассказ. Они, оказывается, вместе книгу читали.

Noi leggiavamo un giorno per diletto

di Lancialotto come amor lo strinse;

soli eravamo e sanza alcun sospetto.

Per più fïate li occhi ci sospinse

quella lettura, e scolorocci il viso;

ma solo un punto fu quel che ci vinse.

Quando leggemmo il disïato riso

esser basciato da cotanto amante,

questi, che mai da me non fia diviso,

la bocca mi basciò tutto tremante.

Galeotto fu ’l libro e chi lo scrisse:

quel giorno più non vi leggemmo avante".

Удивительный лаконизм этой любовной драмы: «Мы вместе читали однажды для развлечения роман о «Ланселоте» – как его охватила любовь. Мы были одни и не подозревали ничего худого, но вдруг наши глаза оторвались от чтения, лица побледнели, и в этот миг это победило нас. Когда мы читали, мы поцеловали в рот друг друга (причем, «il disïato riso» – это желанный смех; здесь слово «рот» обозначается словом «смех»). И меня поцеловал тот, с кем я с тех пор неразлучна».

Удивительные строки. Она с ним даже в Аду неразлучна, и это у нее не вызывает ни раскаяния, ни сожаления. Очень трудно определить, таким образом, границу между Адом и Раем в этих строках. «Он мне поцеловал уста трепетом, книга стала Галеотом (а Галеот был посредником между Ланселотом и королевой Джиневрой, в которую он был влюблен), и в этот день мы больше не читали».

Это удивительные строки, которые весь мир приравнивает к величайшим любовным строкам, хотя ничего особенно, вроде, не сказано: «quel giorno più non vi leggemmo avante”. Это чудо интонации: «и в этот день мы больше не читали». Этими строками все сказано.

И в ответ на эти строки с Данте происходит удивительная вещь.

Mentre che l'uno spirto questo disse,

l'altro piangëa; sì che di pietade

io venni men così com'io morisse.

E caddi come corpo morto cade.

«И пока один дух это рассказывал (то есть дух Франчески), другой так плакал, что жалость охватила меня, как будто я умираю. И я упал, как падает мертвец». (как в переводе Лозинского).

Он до того потрясен этим рассказом, что трудно сказать, что это жалость. В этой жалости есть и нечто иное. Также, как странно слышать в Аду слово «наслаждение» («piacer»). Комментаторы по-разному истолковывают это слово. Некоторые говорят, что это «страсть» или «узы», но «piacer» означает «удовольствие». Элементарно говоря, это то же, что английское «pleasure». И «pietade» здесь, конечно, – это жалость, но это жалость, которая как бы и некоторая зависть к этому чувству, некоторая таинственная причастность к нему.

Получается, эти «pietade» приводят его и в Ад, и в Чистилище, и в Рай. Получается, что эта любовь соединяет весь мир, и что Ад порожден не только «justisia», но и этим «amor». Вообще, тайна Ада еще должна будет нами обсуждаться, потому что, как я полагаю, Ад – это тоже проявление Божьего милосердия. Он создан не только в наказание человеку. Человек получает то, что он хочет. В Аду человек предоставлен себе. И вот Франческа и Паоло, в сущности, в Аду наслаждаются любовью, так как они не могли ею наслаждаться на Земле.

Но после того, как Данте падает, как падает мертвец, он попадает во второй круг Ада. В этом кругу Ада находятся невоздержанные. Там карается «incontinenza», как это говорится по-итальянски.

Что с ними происходит? Они должны толкать друг другу навстречу тяжести. И это продолжается без конца. Когда они достигают определенной точки, они должны повторять это снова и снова. Так карается невоздержанность на Земле: обжорство, пьянство… И это тоже является сравнительно легким наказанием. Что-то подобное мы увидим и в Чистилище.

Но из этого третьего круга Данте попадает в четвертый круг, где находятся гневные. И в этом круге он видит вещи странные, странные и удивительные. В этом круге находится болото.

In la palude va c’ ha nome Stige

questo tristo ruscel, quand’è disceso

al piè de le maligne piagge grige.

E io, che di mirare stava inteso,

vidi genti fangose in  quel pantano,

ignude tutte, con sembiante offeso.

Queste si percotean non pur con mano,

ma con la testa e col petto e coi piedi,

troncandosi co’ denti a brano a brano.

Lo buon maestro disse: "Figlio, or vedi

l’anime di color cui vinse l’ira;

e anche vo’ che tu per certo credi

che sotto l’acqua è gente che sospira,

e fanno pullular quest’acqua al summo,

come l’occhio ti dice, u’ che s’aggira.

Fitti nel limo dicon: "Tristi fummo

ne l'aere dolce che dal sol s'allegra,

portando dentro accidïoso fummo:

or ci attristiam ne la belletta negra".

Причем, об этой воде сказано очень точно: «L’acqua era buia assai più che persa» («Эта вода была скорее темной, чем багровой»), потому что дальше мы увидим багровую воду. Мы увидим грешников, которые кипят в кипящей крови – как будто кровавые реки.

Гневные находятся в темной воде, в темной илистой воде, и они все время набрасываются друг на друга. Они бьют друг друга, причем, не только руками, они бьют друг друга лбами, бьют всем телом, кусают зубами, разрывают друг друга на куски. Тут нет никаких исключений для этого. Один разрывает другого, и в этом вечном разрывании одного другим и заключается эта адская мука. В сущности, адской мукой является продолжение того, что человек делал на Земле. И все это происходит в этой жидкой болотистой грязи, в этом «palude» – болоте.

Здесь впервые задумываешься над тем, что, в сущности, «Божественная комедия» – это как бы гигантский кинофильм в трех сериях. И удивительно, что этот кинофильм до сих пор не снят. В сущности, это была быть задача, которая должна была заинтересовать Антониони или Пазолини.

Но и это еще не самое страшное. Самое страшное – те, кто находится под этой илистой водой и не может вынырнуть. И вот находящиеся под этой илистой водой, в этой жиже, – это печальные, унылые, которые только пузыри оттуда пускают. Потому что они там говорят:

"Tristi fummo

ne l'aere dolce che dal sol s'allegra…

То есть земная печаль является тоже грехом. Это уныние. И эта печаль продолжается там, в болотной жиже, она как бы превращается в эту болотную жижу. Собственно, в Аду осуществляется то, чего человек, в сущности, желал на земле. Это глубокая мудрость дантова Ада. Человек уготавливает себе адские муки сам на Земле, они ему не навязаны посторонней силой. Человек получает, в сущности, то, что он хотел.

Он обречен пускать в этой адской жиже пузыри, ибо человек, живя на земле, должен радоваться творению Божьему. Он должен радоваться тому, что он оправдан Христовой кровью. А если у него этой радости нет, если он погружен в уныние, а этим страдаем мы все и многие наши современники, он попадает в это болото Стикса, которое обозначено словом «palude». Причем, гневные могут хотя бы высунуться из этой грязи, а унылые обречены в этой грязи находиться – они не могут даже высунуться, они только пускают пузыри оттуда. Это сама их запустившаяся тоска, само их запустившееся уныние образует это болото. Не случайно «l’angoscia» по-итальянски, считается одним из самых опасных и смертных грехов. Собственно, погибель человека начинается с уныния, когда человек уже при жизни попадает в Ад.

Через это болото Стикса поэты Вергилий и Данте переправляются на челноке, которым правит Флегий. Флегий вообще привык перевозить грешников, ему очень не хочется перевозить живого на тот берег. Обычно все видят, что Данте жив, потому что когда он входит в челнок, челнок погружается в воду, он как бы колеблет камни, когда он идет, и многое другое подобное происходит. Но Данте движим высшей волей, и адские силы противостоять ему не могут.

Данте при этом задает вопрос: собственно, какое значение имеет то, что грешники воскресают во плоти? Зачем плоть тем, кто уже находится в Аду? И Вергилий ему на это отвечает:

Ed elli a me: «Ritorna a tua scïenza,

che vuol, quanto la cosa è più perfetta,

più senta il bene, e così la doglienza.

То есть: «Вернись к твоей науке (а наука — это наука Аристотеля), ведь чем совершеннее вещь, тем глубже она чувствует и благо, и страдание».

После воскресения из мёртвых, после того как находящиеся в Аду обретут плоть, они будут страдать глубже, а те, кто обретут плоть в Раю, будут блаженствовать глубже. Ибо совершенство является законом творения. И адские муки тоже имеют свое совершенство. Они усугубляются. Вот сложный вопрос в том, не соответствует ли это тайным желаниям тех, кто туда попал. И мистический урок Ада заключается в том, что вообще-то, говоря, по-видимому, соответствует. Что существует сладострастие Ада, с которым мы будем сталкиваться все дальше, по мере того как мы будем спускаться глубже в эту воронку, которая составляет Ад. И в пятом кругу они приближаются к городу Дита. Город этот имеет свою архитектуру.

Lo buon maestro disse: "Omai, figliuolo,

s’appressa la città c’ ha nome Dite,

coi gravi cittadin, col grande stuolo".

E io: "Maestro, già le sue meschite

là entro certe ne la valle cerno,

vermiglie come se di foco uscite

fossero".

«Добрый учитель сказал мне: “Теперь, сынок, мы приближаемся к городу, именуемому Дита, с мрачными горожанами, которых много”. И я в ответ: «Учитель, я уже вижу его мечети (так и сказано – meschite) среди долины, багряные, как будто они из огня».

Они, в сущности, так и есть из огня, ибо в город Дита попасть не так просто – им не открывают ворота. Причем, у ворот их встречают фурии или эринии. 

E quei, che ben conobbe le meschine

de la regina de l’etterno pianto,

"Guarda", mi disse, "le feroci Erine.

Quest’è Megera dal sinistro canto;

quella che piange dal destro è Aletto;

Tesifón è nel mezzo"; e tacque a tanto.

Они появляются на воротах города Дита. На воротах, за которыми царица вечного плача, то есть Прозерпина. Ад сочетается с античными образами.

«Смотри, — сказал мне Вергилий, — это свирепые эринии. Вот Мегера мрачно поющая. Та, которая плачет справа, – это Алетто. А в середине – Тисифона». 

Должна появиться Медуза Горгона. И на нее нельзя смотреть. Если кто на нее взглянет, тот уже не выйдет из этих пространств, какими являются адскими пространства.

И они открывают ворота: появляется Вестник Небес, который кнутом специальным, неким таинственным ключом их открывает. И они входят в этот город, входят в пятый круг Ада, видят вокруг себя раскаленные могилы, откуда несется стон и плач. Кто же находится в этих могилах?

Suo cimitero da questa parte hanno

con Epicuro tutti suoi seguaci,

che l’anima col corpo morta fanno.

В этих могилах находятся последователи Эпикура, говорит ему Вергилий. Те, кто отрицал бессмертие души. И их карают, соответственно, вечными могилами. Так как они считали, что могилы вечные, нет ничего другого, они получают такие могилы, в которых они обречены гореть. После страшного суда крышки на этих могилах закроются. Таков образ казни для тех, кто не верит в бессмертие души.

Почему это связано с Эпикуром, вопрос сложный. По-видимому, такое отношение к Эпикуру христианство наследовало от иудаических авторитетов.  Не случайно Чаадаев говорит, что, возможно, отношение к Эпикуру со временем будет пересмотрено. Потому что в принципе учение Эпикура гораздо более утонченно и возвышено, чем можно заключить по тем сказаниям, которые до нас дошли. Эпикур говорит, что надо наслаждаться простыми радостями жизни, потому что только этого у человека не может отнять смерть. Ибо ему принадлежат эти слова: «Пока я есть, смерти нет, а когда смерть есть, то меня нет». Возможно, эти слова истолкованы были таким образом.

Но среди тех, кто пребывает среди последователей Эпикура, например, великие ересиархи находятся. В этом же круге Ада находится император Фридрих II, о котором я вам рассказывал и которого современники считали атеистом. В этом же круге Ада Данте встречает вождя флорентийских гвельфов Фаринату, который предсказывает ему изгнание и печальную судьбу. Данте задает ему вопрос: «А можешь ли ты предвидеть будущее?». И Фарината отвечает ему:

Noi veggiam, come quei c’ ha mala luce,

le cose", disse, "che ne son lontano;

cotanto ancor ne splende il sommo duce.

То есть он говорит: «Мы видим отдаленное будущее. И не видим того, что вблизи. Мы, например, не знаем судьбы наших ближних, которые еще живы, но мы видим то будущее, которое должно постигнуть тебя».

И тут же в этом круге происходит еще одна странная встреча. Встает из могилы Кавальканте Кавальканти – представитель фамилии, с которой Данте всегда дружил. И он со слезами говорит:

piangendo disse: "Se per questo cieco

carcere vai per altezza d’ingegno,

mio figlio ov’è? e perché non è teco?

То есть плача он спрашивает: «Если через эту слепую темницу, слепой мир (очень часто так говорится об Аде) ты идешь, ведомый силой твоего гения, где же мой сын? Почему он не с тобой?»

Дело в том, что Гвидо Кавальканти был также поэтом. И отец его, Кавальканте Кавальканти, спрашивает: «Или он хуже? Почему ему не открыт сюда доступ? Он же не уступал тебе в поэтическом даре».

И действительно, Данте был изгнан из Флоренции, которая способствовала возвращению изгнанного Гвидо Кавальканти. И удивительный ответ ему дает Данте, разыгрывается удивительная сцена.

E io a lui: "Da me stesso non vegno:

colui ch’attende là, per qui mi mena

forse cui Guido vostro ebbe a disdegno.

То есть: «Я иду не по своей воле, меня ведет тот, кого ваш Гвидо презирал». То есть он был атеистом, как и его отец, он не верил в Бога.

И удивительно реагирует его отец.

Le sue parole e ’l modo de la pena

m’avean di costui già letto il nome;

però fu la risposta così piena.

Di sùbito drizzato gridò: "Come?

dicesti "elli ebbe"? non viv’elli ancora?

non fiere li occhi suoi lo dolce lume?".

Quando s’accorse d’alcuna dimora

ch’io facëa dinanzi a la risposta,

supin ricadde e più non parve fora.

То есть здесь вся трагедия в глаголе. Говоря о том, что Гвидо презирал Бога, Данте употребляет глагол «avere» в прошедшем времени – «ebbe». И вот эти четыре буквы – «ebbe» – повергают его отца в такое отчаяние. Значит, если он его презирал в давнем прошлом, значит, он мертв, значит, его уже нет в живых, и он не видит больше отрадного света дня. С этими словами старый Кавальканти падает в огонь своей могилы и больше не поднимается. И Данте потрясен тем, что он так его огорчил, не сумел ему сказать, что Гвидо еще жив.

Все это основывается лишь на форме глагола «ebbe». Здесь мы видим, как строится вообще механизм, если так можно выразиться, этой грандиозной поэмы. Здесь все только в оттенках слов. И потом, когда уже спрашивает Данте своего проводника: «Почему же такая странная иерархия казни? Почему у одних казнь легче, а у других тяжелее?», Вергилий ему отвечает:

Non ti rimembra di quelle parole

con le quai la tua Etica pertratta

le tre disposizion che ’l ciel non vole,

incontenenza, malizia e la matta

bestialitade? e come incontenenza

men Dio offende e men biasimo accatta?

То есть: «Не помнишь ли ты те слова, которые находятся в твоей этике (то есть в этике Аристотеля), из трех качеств, которые не угодны небу? Это невоздержанность, злоба и бешеное скотство». Собственно, поэтому невоздержанность карается относительно легче. Они находятся под вечным дождем, который на них идет. А уже злоба сознательная, злоба ересиархов – это пребывание в вечной огненной печи. А как карается бешеное скотство, мы узнаем дальше.

Но мы теперь видим еще одну удивительную особенность Ада. В Аду человек наряду с другими изолирован. В Аду люди ненавидят друг друга. Это огненная печь, в которой человек обречен пребывать вечно, это символ той великой изоляции, на которую человека обрекает Ад, который лежит в основе адской муки. 

Ответы Владимира Микушевича на вопросы слушателей

– [вопрос не слышен]

– Определенно, первый круг. Это сложный вопрос. В принципе говоря, они должны быть изолированы. Но, тем не менее, это так и не так, что в дантовском Аде встречается часто. При этом есть одна важная особенность дантовского Ада: то, что человек в Аду, это не мешает Данте очень его уважать и сострадать. Сострадание к тем, кто пребывает в Аду, – это то, что Данте постоянно испытывает. Вергилий его в этом упрекает, говоря, что это грех жалеть осужденных Богом. Но Данте не может, например, не жалеть своего учителя Брунетто Латини, который туда попал.

Дальше, он будет в более нижних кругах. Убийца Франчески и Паоло – Джанчотто – находится в более низком кругу, гораздо ниже – в круге Каина, где пребывают убийцы и предатели. Убийцы караются гораздо ниже. Собственно говоря, их скученность, тем не менее, не исключает их изоляции. Они изолированы от остального мира, они изолированы в своей любви, то есть они тоже получили то, что они хотели. Если любовь изолирует от остального мира, это тоже превращается в ад. Но самое главное, я еще раз вам подчеркиваю, эта поэзия основывается на оттенках слова, это то, что ему открывает Cлово. Слово «ebbe» раскрывает все глубину адской муки. Он не описывает нечто внешнее по отношению к нему. Он как бы орудие Слова, которое все ему раскрывает.

– [вопрос Леонида Бежина]: Владимир Борисович, сформулировал ли Данте сознательно свои средства оттенков?

– Нет. Правда, в письме к Кангранде делла Скала он писал, что его поэма многосмысленна. Но для него, Леонид Евгеньевич, это не было оттенком. Понятие оттенка гораздо более позднее. Он это широчайшим образом применял, но ничего подобного не формулировал.

– [вопрос не слышен]

– Я бы не сказал, что он ее вообще заимствовал у Дионисия, но в то же время сказать, что он сам создал схему Ада, нельзя. Собственно, тут есть ряд источников. Но главный источник – это Слово. Во-первых, это идея смертных грехов. Вот, только что сказано: incontenenza [невоздержанность], matta bestialitade [скотство].  Несомненно, здесь как будто бы иерархия смертных грехов такая, какой учит церковь. Но, с другой стороны, несомненно, это внутренний опыт Данте. Я думаю, что у Данте вообще не было чувства, что он сам что-то создает. С одной стороны, Данте не был визионером, но с другой стороны, он выявлял тот смысл, который таился в словах и который без него не был бы выявлен. В сущности, Данте выявляет то, что возвещает человеку Слово. Собственно говоря, такова и есть функция поэта.

– [вопрос Леонида Бежина]: То есть, мы можем сказать, что Данте описал Ад, который реально существовал в его времени?

– Вы знаете, Ад существует вне времени, Леонид Евгеньевич. Я скажу так: он описал Ад, который реально существует, но с другой точки зрения, Ад может быть другим.

– [вопрос не слышен]

– Нет, это «avere», от «иметь». В сущности, это вспомогательный глагол, который вызывает такую трагедию.

– [вопрос не слышен]

– Нет, я вообще, жалею, что я употребил слово «оттенок», потому что оттенки – это явление гораздо более позднего художественного сознания. Я думаю, что Данте даже не понял бы, о чем мы тут говорим. Потому что главное, нужно понять, что определенно Данте считал, что он ничего не сочиняет. И Ад в его время и в наше время все тот же. Но дело в том, что Ад неодинаковый. Просто то, что видим мы – это то, что видим мы. Ад имеет свойство меняться в зависимости от того, кто на него смотрит. Чтобы вы лучше меня поняли, такой простой пример: так называемое НЛО выглядит по-разному в разные эпохи. Но это не есть то, что НЛО имеет разные формы.

Но эти формы бытия… они как бы варьируются в зависимости от восприятия. Восприятие является их предпосылкой. И очевидно, каждый человек попадает в свой Ад – тот Ад, который он создал. И в дантовском Аде налагается точка зрения того, кто терпит адские муки, на его точку зрения и еще на точку зрения Вергилия. Именно поэтому Данте и называет свою поэму «polisenso» (многосмысленной).

Вот я вам только что привел поразительный пример, что и в Аду говорится о том самом «amor», который движет мирами и который совершается в браке. Оттенок ли это? Здесь некая глубокая тайна. И эта тайна особенно таинственна, потому что Данте ничего не скрывает. Это именно «polisenso». В этом слове многосмысленность мира, которую человек одновременно охватить не может. В этом трагедия человека.

– [вопрос не слышен]

– Как вы переведете эти слова Данте: «tristi fummo»? Когда печаль становится основным содержанием твоей жизни, человеческой жизни, это не та печаль, о которой вы говорите. Та печаль, о которой вы говорите, это преходящее чувство. Но тут не нужно путать печаль со слезами, потому что с точки зрения христианской культуры слезы – это великий дар. И именно в той сказке, о которой вы говорите, лед тает от слез девы. С точки зрения христианства слезный дар один из величайших. И слезы как раз не есть проявление печали. Слезы – это некое отношение человека к Божеству.

Но ответ на ваш вопрос заключается все в тех же двух словах — «tristi fummo», то есть «мы все время были печальны». А когда человек не испытывает ничего, кроме печали, эта печаль переходит в уныние. Та печаль, о которой вы говорите, проходит, сменяется радостью, она является ступенью радости и даже блаженства, как сострадание, например. Но когда это сочетается с глаголом «fummo» (были), это уже превращается в экзистенциальное состояние, то есть в то болото, в котором в конце концов тонет такой печальный.

– [вопрос не слышен]

– Можно так считать, но мы говорим о Данте. Я вам говорю, что сказано у него. Предостережение в этих двух словах: «tristi fummo dolce ere» («мы были печальны в сладком воздухе»). Когда человек не ценит сладость этого воздуха, не ценит как он сладостен, то этот воздух уже в его жизни превращается в болото. Ведь мы говорим здесь о Данте, а не о том, что человек просто испытывает. Вопрос тут исключительно вот в этом. Я отвечаю на ваш вопрос.

Fitti nel limo dicon: "Tristi fummo

ne l'aere dolce che dal sol s'allegra,

portando dentro accidïoso fummo:

or ci attristiam ne la belletta negra".

То есть: «Мы были печальны в сладостном воздухе, который радуется солнцу». И «а мы были унылы» (accidïoso fummo). «Tristi fummo» и «accidïoso fummo» выступают здесь как синонимы. То есть, мы были печальны, но и унылы. Здесь печаль выступает не в том аспекте, о котором говорите вы.

– [вопрос Леонида Бежина]: Описывая жизнь ангелов, Сведенборг говорил, что ангелы бывают в состоянии большей любви к Богу и большей радости и в состоянии меньшей любви к Богу… [далее не слышно]

– Да, я думаю, это правильно.

– [вопрос не слышен]

– Собственно говоря, все, кто попадает в Ад, они испытывают такое уныние, потому что именно через уныние дьявол приближается к человеку. Дьявол – это гений уныния. Можно привести пример из литературы.  Я вам советую в этой связи прочитать поэму русского поэта Случевского «Элоа». Это вообще я советую всем, это очень поучительно. Это судьба ангела, который был сотворен Богом из слезы. Собственно, сюжет этой поэмы заимствует Случевский у Альфреда де Виньи. Но он по-своему его обрабатывает. Дело в том, что когда Христос узнал, что умер Лазарь, как вы знаете, он прослезился (об этом говорится в Евангелии). И Бог из этой его слезы сотворил ангела, у которого была особая судьба.

Ангел этот был назван Элоа. И есть апокрифическое предание, что ангел этот превратился в сатану. И вот Сатана в поэме Случевского говорит: «А я – я князь печали». Здесь речь идет вот именно об этом. Но этот случай он, естественно, не приводит, вы должны прочитать эти сведения. Сатана воспринимает как новое оскорбление, которое ему причинил Бог – это любовь к нему Элоа. Элоа не понимает, что Сатана от нее хочет. Но Брюсов говорил об этом произведении, что до такого дерзновения не поднимался Лермонтов в «Демоне», как Случевской в поэме «Элоа».

Вот это вот тот пример, о котором вы говорите. То, что Сатана – князь печали – это распространенная точка зрения. Сатана именно унынием губит человека. Сатана внушает человеку, что человек не может спастись. Так или иначе, это его главное орудие. Собственно, вы понимаете, самое страшное в том, что он прав. Он предоставляет человеку забыть о всемогуществе Бога тем самым – о том, что Бог может сделать невозможное. Ибо спасение человека невозможно. Сатана ему постоянно об этом напоминает: что место человека в Аду. Когда человек соглашается с этим, он и впадает в ту печаль и в то уныние, о котором говорит Данте.

– [вопрос не слышен]

– Нет, у него канонически те же самые семь смертных грехов, но у Ада девять кругов. Дело в том, что Ад не просто совпадает с грехами. Например, у него есть особый круг самоубийц, о котором мы будем говорить в следующий раз. Они подвергаются удивительной и очень странной казни. У него не воспроизведены механически эти семь смертных грехов. Вот у Чистилища семь сфер, потому что там действительно человек искупает грехи, а под ними Ад имеет другую иерархию. И самое страшное – нижний круг, где пребывает сам дьявол – Люцифер, который, между прочим, все время плачет. Это его состояние. Так что и слезы не всегда спасительны. Об этом мы будем подробнее говорить – о казни Люцифера. Дьявол все время плачет.