Владимир Микушевич: "Божественная комедия", Ад

С переводом Лозинского интересно читать оригинал. Читать оригинал Лозинского, это, конечно, очень хорошее и достойное чтение. Но если человек читает Лозинского и думает, что при этом читает Данте, он сильно заблуждается. Что я вам и надеюсь показать. Во-первых, мы должны услышать, как этот стих звучит – то, что Данте называл «terza rima» – стих, который он, собственно говоря, создал. И, конечно, говорить о «Divina Commedia», не прочитав его знаменитого начала, бесполезно.

Итак, как это произведение начинается?

Nel mezzo del cammin di nostra vita

mi ritrovai per una selva oscura,

ché la diritta via era smarrita.

Ahi quanto a dir qual era è cosa dura

esta selva selvaggia e aspra e forte

che nel pensier rinova la paura!

Tant' è amara che poco è più morte;

ma per trattar del ben ch'i' vi trovai,

dirò de l'altre cose ch'i' v'ho scorte.

Io non so ben ridir com' i' v'intrai,

tant' era pien di sonno a quel punto

che la verace via abbandonai.

Ma poi ch'i' fui al piè d'un colle giunto,

là dove terminava quella valle

che m'avea di paura il cor compunto,

guardai in alto e vidi le sue spalle

vestite già de' raggi del pianeta

che mena dritto altrui per ogne calle.

Очень трудно остановить это чтение. Это перпетуум мобиле. Нужно прочитать всю песнь до конца. Это непрерывный каток стиха, один период, если хотите, даже одно слово.

Данте называл всю «Divina Commedia» одной кристаллографической фигурой. Это действительно чудо поэтического мастерства, но поэтическое мастерство здесь не является самоцелью. Поэтическое мастерство выявляет то, что скрывается в словах – их таинственный смысл. Собственно, это то, что делают пророки. Но пророки это делают, поскольку им это внушено Богом. Поэт это делает, поскольку это ему внушено словом, то есть опосредствованно, потому что язык сам по себе божественного происхождения. И таинственные смыслы, и символы языка – это, в общем, и есть пророчество.

Другое дело, что человек утратил правильное понимание языка после вавилонского смешения языков. И вся история – постепенная утрата такого понимания. Чем дальше, тем меньше мы понимаем язык, тем больше возникает непонимание даже в пределах так называемого родного языка. Хотя язык, вообще говоря, один. Он просто обширнее, чем мы думаем. И нам кажется, что есть какие-то иностранные языки, но это некоторые заблуждения, связанные с нашей слабостью.

Итак, о чем эти строки, которые я вам прочитал?

«В середине же пути нашей жизни я оказался в темном лесу, где утратил верный истинный путь».

Что такое середина нашей жизни? Эту строку, повторяют на все лады, всем хорошо известно, что это такое. Серединой человеческой жизни Данте считал 35 лет, ибо в Псалмах сказано, что век человека на земле – 70 лет, при большой крепости – 80, а дальше – болезнь и печаль. Из этого делается вывод, вероятно, с некоторым основанием, что Данте начал писать в 1300 году это произведение. Предполагается, что имеется в виду здесь вполне определенная датировка: что начинается «Божественная комедия» в Страстную пятницу (это Ад), продолжается в субботу (это Чистилище) и завершается в воскресенье в Раю.

Вот вопрос был на прошлом занятии: «Был ли Данте восхищен?" Сам он дает на это весьма отчетливый и довольно, если хотите, здравомыслящий мистический ответ:

Io non so ben ridir com' i' v'intrai,

tant' era pien di sonno a quel punto

«Я не могу ответить, как я вошел в этот лес, потому что я был полон сном в это мгновение».

Из этого Борхес сделает справедливый вывод, что вообще ему приснилось то, что в этом произведении написано. И судите сами, как это трактовать. Потому что, вообще говоря, человеку потусторонний опыт доступен в гораздо большей степени, чем сам человек думает. Сон – это всегда потусторонний опыт. Другое дело, что этот потусторонний опыт обманчив, проблематичен, и потому церковь всегда предостерегала от заглядывания в потусторонний мир. Ибо когда человек по своей воле в потусторонний мир заглядывает, он обычно становится жертвой наваждения и дьявольского оморочения. Например, от видений на молитве православные оптинские старты всегда предостерегают. Потому что то, что человеку является на молитве – это обычно наваждение лукавого, чтобы человека от молитвы отвлечь. Ибо, собственно говоря, Истина Божественная невидима, и она говорит, заявляет о себе человеку иначе, не раздражая его чувственной природы.

Так что Данте прямо признается, что он увидел этот лес во сне, все это было в конце концов сновидение. Другое дело, что это перестало быть сновидением, когда была написана «Божественная комедия». Это стало реальностью, потому что реальность, обозначенная словом, это более высокая реальность чем та, которую мы видим. Ибо наше зрение несовершенно. Слово совершеннее нашего зрения. И хотя язык еще не есть слово, а некоторая форма отпадения от слова, но язык позволяет вернуться к тому Слову, в котором Истина, и эта Истина столь многообразна и неисчерпаема, что зрением она охвачена быть не может. Зрение (то наше физическое зрение, которое нам здесь доступно) ограничено. А умозрение – то, о чем сказал Ломоносов "я вижу умными очами" – совершается в слове через Слово. Такое созерцание Слова есть, например, православная икона, потому что на ней представлено то, что увидеть глазами, собственно говоря, нельзя. Этим икона отличается от картины.

Итак, этот лес обычно понимается как аллегория человеческой жизни. Вообще, следует ли Данте понимать аллегорически, велись длинные дискуссии в разные эпохи. Например, итальянский философ XX века Бенедетто Кроче утверждал, что аллегории только затемняют и путают Данте. Что гораздо лучше воспринимать его поэзию в таком же прямом смысле, как мы, например, воспринимаем современных поэтов. Но очевидно, что если мы встанем на этот путь, мы, несомненно, запутаемся и обедним эту поэму, которую сам Данте называл иносказанием – polisenso (хотя это он говорил о Рае), то есть многосмысленной. И многосмысленность, на мой взгляд, является законом всякой истинной поэзии. И в огромной степени многосмысленностью характеризуется комедия Данте, являющаяся поэзией par excellence, высшим ее образцом. Вот это есть верный путь.

Действительно, это очень напоминает ситуацию сна. Во сне мы очень часто попадаем в такой лес, так или иначе он, вероятно, снился каждому из нас, только неизвестно, помним ли мы это. И в лесу ему встречаются три зверя, которые от этого верного пути, ведущего на вершину холма, его отвлекают. Сначала ему является животное, которое он называет лонца (lonza).

Ed ecco, quasi al cominciar de l'erta,

una lonza leggiera e presta molto,

che di pel macolato era coverta;

e non mi si partia dinanzi al volto,

anzi 'mpediva tanto il mio cammino,

ch'i' fui per ritornar più volte vòlto.

То есть ему явилось животное под названием лонца. Существует специальная литература, что это такое. Вероятно, это что-то вроде гепарда. Это животное кошачьей породы. Лозинский переводит ее как «рысь». В стихотворении Ходосевича, посвященном Данте, это пантера, это близко к истине. Но это не единственное животное, которое ему угрожает.

Ed una lupa, che di tutte brame

sembiava carca ne la sua magrezza,

e molte genti fé già viver grame,

questa mi porse tanto di gravezza

con la paura ch'uscia di sua vista,

ch'io perdei la speranza de l'altezza.

Мешает ему подняться на эту гору еще и волчица, которая кажется беременной при всей своей худобе. «И она мне внушила такой страх, что я потерял надежду подняться на эту высоту».

И кроме этой кошки (пантеры) и волчицы ему встречается также еще лев – leone, который тоже мешает ему на эту гору подниматься.

Знаете, обычно понимает традиция под этими зверями олицетворение трех смертных грехов. Лонца, то есть пантера, обозначает сладострастие. Между прочим, пантера вообще символ любви в древних бестиариях. Это мы видим также и у Шота Руставели. Когда переводят название его поэмы «Витязь в тигровой шкуре», спорно, действительно ли это тигровая шкура. По всей вероятности, это шкура барса. А шкура барса – это именно шкура пантеры, а пантера считалась символом любви в силу уже своего названия panteros, то есть вселюбовь. Собственно говоря, герой поэмы Шота Руставели служит любви. Он служит эросу, поэтому он носит шкуру барса или пантеры. Но это особая сложная тема, о которой мы когда-нибудь еще поговорим.

У Данте лонца обозначает сладострастие – та опасность, которую он считал для себя главной. Мы с вами об этом говорили на прошлом занятии, что он любил женщин, и женщины любили его. И он всегда считал это главным своим грехом и самой главной для себя опасностью. Лупа (lupa), то есть волчица, обозначает корыстолюбие, жадность. А leone – лев – означает честолюбие.

Что для нас с вами здесь существенно? Обратите внимание, что все эти три зверя начинаются на «л». Таким образом, они как бы рифмуются между собой, но рифмуются не концы этих слов, а их начало. Все эти звери этим «л» объединены. Такие сближения по принципу звука составляют главный смысл и главное содержание поэмы Данте. Для того, чтобы найти ключ к этому «л», я обращаю ваше внимание на следующие строки.

E come quei che con lena affannata, 

uscito fuor del pelago a la riva, 

si volge a l’acqua perigliosa e guata, 

così l'animo mio, ch'ancor fuggiva, 

si volse a retro a rimirar lo passo 

che non lasciò già mai persona viva.

«И как некто на корабле утомленном (или измученном), отчаливает от берега в море и смотрит на гибельные воды, так моя душа, которая бежала (в смысле: от этого мира), обернулась, чтобы взглянуть на след, который она оставила позади себя и на дорогу, по которой не шел еще никогда никто живой».

Смотрите: lena, lonza, lupa, leone. Собственно говоря, lonza, lupa, leone (leone и lenaпрямо соответствуют друг другу). В этом соответствии первая ступень к той тайне, которая обозначена этим «л». Данте постоянно сравнивает свой путь с кораблем.

Главное препятствие этому кораблю как бы его пародирует – это честолюбие, это лев (lena и leone). Но, с другой стороны, все эти звери сближены между собой этим «л». Очевидно, за всеми этими зверями, за всеми этими смертными грехами, скрывается тот смертный грех, который его особенно пугает – lussuria (сладострастие). Вот откуда это «л». Вот что для него здесь важно и актуально. Но при этом, с другой стороны, это самая lussuria влекла его и к Беатриче когда-то. Одновременно эта lussuria, эта «л» для него и спасительна. Не говоря уже о том, что мы потом будем говорить, что имя Бога тоже связано с «л». Отсюда выстраивается цепочка или линия к важнейшей теме этой поэмы, что человек спасается любовью, и любовь движет миром.

Собственно говоря, lussuria страшна тем, и все эти три зверя страшны тем (и они потому отвращают от истинного пути корабль человеческой жизни – lena), потому что lussuria – это любовь в ее гибельном аспекте. Но та же самая любовь для человека спасительна. И одна из величайших тайн, с которой сталкивается каждый человек, не говоря уже о поэте: где кончается одно и где начинается другое. Легко принять любовь лишь за сладострастие, за lussuria, и, с другой стороны, опасно сладострастие не распознать в истинной любви. Потому что любовь едина, она не членится и не дробится.

Таким образом, эти три зверя являются ему тогда, когда он спасается. И возможно, если бы они ему не явились, ему бы не было спасения, не было бы того препятствия, которое как раз для него спасительно. И эти звери могут являться ему указанием, как и lussuria, страсть может быть для человека спасительна. И она будет для него гибельна, если он не распознает в ней той великой любви, которой только человек и спасается, ибо спасаются только любящие.

И действительно спасение к нему приходит. Именно от этих трех зверей его спасает человек, которого он встречает в этом лесу. Selva selvaggia он его называет. Это тоже звуковой ход. Ибо selva сельва означает лес, а selvaggia означает жестокий, дикий, свирепый. Возможно, эти слова относятся этимологически, но это как бы «лес лесистый», в то же время «лес дикий», «лес свирепый». Это тот же звуковой ход, что мы только что видели: lena, lonza, lupa, leone.

Он встречает человека и узнает, что этот человек – Вергилий, его любимый поэт, который послан ему указать верную дорогу на ту гору, куда он не решается подняться. О Вергилии мы с вами уже здесь говорили. О том, что был человек действительно таинственной жизни, человек, обладающий также пророческим даром. И его пророчество осуществлялось также через поэтическое произведение, в котором он предсказал рождение Христа и не только рождение, но, по-видимому, и второе пришествие. По существу, мы сейчас живем в той ситуации, которая обозначена Четвертой эклогой Вергилия и ждем того, что эта эклога обещает. Эту четвертую эклогу Вергилия читали на Никейском соборе.

Вергилий должен стать проводником Данте в потусторонний мир. И Данте испуган. Он говорит, что он недостоин этого, что он не апостол Павел и не Эней. А Эней побывал в потустороннем мире именно согласно Вергилию. Правда, Эней был не в раю, он был в том, что для нас является адом, в том, что являлось Аидом для римлян. Но, несомненно, многое из того, что Энею там открылось, действительно сбылось в истории Рима.

Данте смиренно возражает против такой участи, ибо такой участи не сподобился, насколько известно ему, без прямого божественного участия, ни один человек. И Вергилий отвечает, что такова, несомненно, воля Божья, что Беатриче умолила Бога о том, чтобы для своего спасения он увидел иной мир или миры иные, и что есть еще одна женщина, которая за него молилась. Ее имя тоже на «л» – Лючия.

Видите, как ни странно, ее имя тоже присоединяется к именам этих трех животных, хотя ее смысл прямо противоположен. Лючия ему вернула зрение, когда он ослеп, а ослеп он от слез после смерти Беатриче. Эти светоносные женщины открывают ему доступ в иные миры. И вот они приближаются к вратам, которые есть врата Ада. Путь начинается через Ад. И на этих вратах Данте читает такие слова.

Per me si va ne la città dolente,

per me si va ne l'etterno dolore,

per me si va tra la perduta gente.

Giustizia mosse il mio alto fattore;

fecemi la divina podestate,

la somma sapïenza e ’l primo amore.

Dinanzi a me non fuor cose create

se non etterne, e io etterna duro.

Lasciate ogni speranza, voi ch'entrate.

Это действительно удивительные и грозные строки, ничего подобного этому об Аде не сказано, но я постараюсь передать их как можно точнее, хотя эта точность очень мало чего стоит без самого этого звучания.

«Через меня (то есть это ворота говорят) вступают в Град скорбей. Через меня вступают в вечную скорбь. Через меня проходят погибшие люди. Справедливость двигала моим Высоким Творцом. Меня сотворило Божественное Могущество, Высшее Знание и Первая Любовь. До меня не было вещей сотворенных, только вечные. И я длюсь вечно. Оставьте надежду, сюда входящие».

Данте с ужасом читает последнюю строку и задается вопросом: «Есть ли для него надежда, если он сюда войдет?» Вергилий его успокаивает и говорит, что это воля Божья и что для него эти строки имеют другой смысл.

Но мы должны разобраться, что здесь, собственно, об Аде сказано. Во-первых, сказано, что «мой Высокий Творец был подвигнут справедливостью». И кто этот Высокий Творец? Его сотворило Божественное Всемогущество (в те времена это понималось как Бог Отец), Высшее Знание (это понималось как Бог Сын, Слово Божье), и Первая Любовь (так понимался Святой Дух в средневековой традиции, отчасти разделяемой также и Православием). Правда, слово giustizia – справедливость – Православию в трактовке Ада в общем чужда. И, надо сказать, что наиболее далекой частью от Православия является как раз Ад Данте (при всей его популярности). Ибо человек в Аду карается именно по справедливости, то есть именно за то, что он совершил в своей жизни. Сообразно этому ему назначается вечное наказание. И очень напоминает эта иерархия наказаний вообще римское право. Собственно говоря, вспоминается при этом Тертуллиан, который был юристом. А вы знаете, православная точка зрения на адские муки совсем другая.

Православие всегда вспоминает, что апостол Иаков говорит, что тот, кто нарушил закон в чем-нибудь одном, он нарушил закон во всем. И, следовательно, то, что человек нарушает закон, в этом проявляется его воля к гибели. Его не карают за то, что он нарушил закон в какой-то частности. Его карают за то, что он вообще отверг божественный закон, отверг вечное спасение и сделал он это совершенно свободно своей свободной волей. Ибо надо прямо сказать, что есть люди, которые спасения не хотят. Бог им спасение не навязывает. И тут возникает также сложный трагический вопрос (он возникает также и у Данте): будет ли лучше в Раю тем, кто находится в Аду? И на этот вопрос в большинстве случаев можно ответить, что им в Раю лучше не будет, для них Рай будет большей мукой, чем Ад, ибо они именно отвергают вечное спасение. Это их свободная воля. И это касается также тех, для кого неприемлемо по тем или иным соображениям христианство. А христианство, как известно, неприемлемо до большей части человечества, о чем, собственно говоря, и сказал Христос: «Много званных, мало избранных».

Христианство возвещено всему человечеству, но в результате этого человечество отнюдь не обратилось в христианство. В каком-то смысле христиан даже стало меньше в последнее время, а оно, по всей вероятности, действительно последнее перед концом мира. Судьба тех, для кого христианство по тем или иным соображениям оказалось неприемлемо, представлена в следующей песне Данте.

Когда он входит в Ад, первое, что его поражает… Здесь появляется одна очень важная строка, к которой мы еще вернемся:

Quivi sospiri, pianti e alti guai

risonavan per l'aere sanza stelle.

То есть «вздохи, плач и вопли звучали в воздухе без звезд».

Вот самое страшное, что видит Данте. В этом мире не видны звезды. Звезды станут лейтмотивом его поэмы. Когда он выходит из Ада, первое, на что он обращает внимание, – это звезды. Я вам говорил, что словом «звезды» заканчиваются все три части «Божественной комедии». А как сказал Пушкин о «Божественной комедии», «единый план Дантова “Ада” – это уже произведение высокого гения». Поэтому я предпочел все-таки начать с Ада. Это воздух без звезд. Вот в чем самая страшная мука. Те, кто находятся в Аду, не видят звезд, они не видят света.

И вот оба поэта приходят в первый круг Ада. Надо сказать, что образ первого круга Ада является одним из высочайших озарений, которые Данте явил человечеству. Очень трудно что-нибудь против этой грандиозной картины возразить. В первом круге Ада находятся те, кто не грешил, собственно говоря, но не веровал в Христа по разным причинам. То ли потому, что он был рожден до времен христианства… Но и тогда у него была возможность постигнуть так или иначе Христа, ибо те, кто не были крещены (ветхозаветные праведники), но чаяли Христово пришествие, их Христос вывел из этого круга, который называется Лимбом. А также вообще праведные нехристиане.

Собственно, вопрос в том, почему они нехристиане. Это люди, которые по тем или иным причинам не хотели вечного блаженства или в силу божественного проведения были лишены возможности этого блаженства хотеть. Вот, например, Вергилий скорбит о том, что он не был христианином и что он обречен оставаться в Лимбе, хотя лично он ни в чем не согрешил.

Как этот Лимб, собственно говоря, выглядит? Это лес, а потом это луг. В центре Лимба находится замок, окруженный ручьем, шестью изгибами этого ручья. И навстречу Данте и Вергилию выходят древние поэты. Это Гомер, Гораций, Овидий и Лукиан. То есть их четверо. Данте и Вергилий присоединяются к ним, их всего шесть. Они идут и между собой беседуют. При этом Данте говорит, что неуместно здесь сказать, о чем мы беседовали. Это беседа поэтов, которая не для всех, а только для тех, кто посвящен в тайны поэтического искусства.

И когда они вступают в этот замок, они видят других праведников, которые, тем не менее, блаженства удостоиться не могут, не удостоятся его никогда. Кого же он там видит?

I' vidi Eletra con molti compagni,

tra ' quai conobbi Ettòr ed Enea,

Cesare armato con li occhi grifagni.

Vidi Cammilla e la Pantasilea;

da l'altra parte vidi 'l re Latino

che con Lavina sua figlia sedea.

Vidi quel Bruto che cacciò Tarquino,

Lucrezia, Iulia, Marzïa e Corniglia;

e solo, in parte, vidi 'l Saladino.

И вот здесь он видит праведного мусульманина, мусульманского султана Саладина, который воевал с крестоносцами, чью праведность крестоносцы чтили. Так что здесь присутствуют мусульмане. Он тут увидит также другого мусульманина. О нем сказано: Averoìs, che 'l gran comento feo.

То есть «Авероэс, написавший великий комментарий». Этот великий комментарий – комментарий к Аристотелю. Через этот комментарий Средневековая Европа, романско-готическая Европа, узнала философию Аристотеля, а Аристотель наравне с Вергилием почитался предтечей Христа. Считалось, что его философская мудрость граничит с христианским откровением.

Собственно, мы вправе предположить, что все праведные нехристиане – все те, кто не хочет блаженства по тем или иным причинам (блаженство трудно, оно предъявляет к человеку невероятные и неизъяснимые требования), они будут находиться в этом Лимбе, где единственной мукой, которой подвергаются там присутствующие, есть мысль о том, что они никогда не испытают вечного блаженства, которое им теперь открыто, оно видимо, но оно им недоступно. Таковы плоды той свободы, которой пользуется каждый человек. Той свободы, без которой человек не может спастись и вообще не является человеком. Но тот выбор, который осуществляет человек в этой жизни, он осуществляет его в вечности.

И еще я позволю себе одно замечание. Я считаю, что этот Лимб является великолепнейшим, глубочайшим и поэтическим образом того, что восточная мудрость называет нирваной. Восточные поэты о ней ничего не говорили, что естественно. О нирване категорически отказывался говорить и великий ее провозвестник Будда. Но нирвана очень напоминает этот луг, этот прекрасный замок. И пребывание людей, которые освободились от страстей, но чего-то важного не обрели. Ибо нирвана сулит человеку освобождение, а не блаженство. Будда это постоянно подчеркивает. Он говорит, что блаженство неотделимо от страдания, а он хочет избавить человека от страдания. Действительно, блаженство включает в себя такой момент, как сострадание, и в буддизме действительно есть ветви, которые говорят, что движимые состраданием праведники могут снова родиться – это Бодхисаттвы. Но очень сложный вопрос, есть ли это сострадание только признак совершенства или признак некоторого несовершенства так же. Потому что буддизм ни на что однозначно не отвечает.

Образ Лимба – это грандиозный образ того, что восточная мудрость называет нирваной. Нирвана – это высшее из того, что может достигнуть человек, который не хочет блаженства и потому не является христианином. Он избавлен от страданий, но это его вечная грусть, которая его преследует в Лимбе, есть спутник того, что восточная мудрость называет освобождением. Отсюда грустная улыбка Вергилия. Отсюда почти постоянная его жалоба, в которой он неоднократно упрекает Данте, что он не ценит того, что ему крещение открыло. И что люди гораздо более достойные и более совершенные, чем он, лишены того, что Данте увидит. И действительно, Вергилий может провожать Данте только до земного Рая – в Чистилище. В Раю небесном его уже провожает Божественная Мудрость, которая открылась ему через земную возлюбленную, через Беатриче. Она его выводит за пределы. Уже Чистилище являет ему Рай. И я надеюсь, что мы вместе с вами проделаем часть этого пути.

А теперь давайте задержимся среди этого леса, луга, среди этого такого прекрасного замка, где такие удивительные собеседники. В сущности говоря, так называемая культура, то, что мы так называем, прибывает вот там, в Лимбе. И мы должны помнить, что нельзя миновать культуру, но самой по себе культуры недостаточно для того, чтобы испытать вечное блаженство. И более того, для того, чтобы оценить культуру, нужно помнить об этой ее недостаточности. Когда культура становится самоценной, она перестает быть культурой и не достигает даже Лимба. Тот, кто творит из культуры кумир, это начинается кумиротворение. Мы должны сострадать тем, кто там пребывает, помнить, что они более нас достойны (об этом напоминает Вергилий – величайшие люди, собственно, там находятся), и воспринять их судьбу. И эти прекрасные строки как предостережение для нас, для того, чтобы вместе с поэтом продолжить его единственный в истории путь.

Ответы Владимира Микушевича на вопросы слушателей

– [вопрос Льва Аннинского не слышен]

– Видите ли, что касается национального характера, то это реальность. Но с точки зрения христианства любой национальный характер греховен. Это результат вавилонского смешения языков, в результате этого появляются народы. Другое дело, что от этого греха нельзя уйти. И человек не спасется, если он в этом грехе не признается. Но, несомненно, православие учит, что место каждому человеку в аду, своими заслугами человек не спасается. Человек спасается только милосердием Божьим и кровью Христа, которая за него пролита.

Собственно, православие учит каждого человека думать: все спасутся, но не аз. Только тот, кто так думает, спасется. Ну вот это проявление национального характера или русского православия, когда святой Нил Сорский считал себя недостойным христианского погребения и просил его тело выбросить на съедение диким животным. Несомненно, такой экстремизм в признании своей греховности всегда был русской чертой, потому что сознание греха и вины начинается с очень давних времен, еще со «Слова о полку Игореве». И, собственно говоря, утрата этого чувства в так называемом патриотизме фактически означает разрыв с тем, что и составляет существо русского человека. Отсюда его подвиги, отсюда идея народа-богоносца, отсюда особая приверженность тому, что мы называем русской идеей.

Это действительно невероятное и очень трудное сочетание. Человек сознает, что он должен погибнуть, но он при этом не должен отчаиваться (отчаяние – смертный грех), потому что произошло невероятное: за него пролил кровь Христос. Человек этой крови недостоин, но если он отвергает эту кровь и отвергает спасение, он хуже грешит, чем он грешит в этой жизни.

Собственно говоря, Лев Александрович, эту позицию совершенно в пределах логики сформулировать нельзя. Это особое таинственное состояние, которое присутствует во всем том, что мы называем, собственно, русской культурой. Поэтому трудно или невозможно воспринять православие без всего того, что мы называем русской культурой. Это сложный комплекс вины, который мы встречаем у Достоевского и который так грубо искажается сейчас (особенно в публицистических подходах в отношении Достоевского). Это сочетание «все спасутся, но не аз, но Бог милосерд, и он может меня спасти, хотя я спасения не заслуживаю и только потому, что я спасения не заслуживаю» – это, собственно говоря, самое существо того, что мы называем русской идеей.

– [вопрос Леонида Бежина]: … нирвана и дантовский Лимб – это несоприкасающиеся структуры, их нельзя складывать одну в другую как яйца в яйца… с таким же успехом можно сказать, что Кавказские горы находятся… [далее не слышно]

– Так оно и есть. Несоприкасающихся духовных пространств не бывает, Леонид Евгеньевич. Как сказал Лейбниц, «монада – зеркало Вселенной». И я позволю себе задать только один вопрос, как к востоковеду: есть ли в восточной традиции более совершенное описание нирваны, чем то, что предлагаю вам я?

– [ответ Леонида Бежина не слышен]

– Хорошо, где это написано?

– во всех проповедях Будды [ответ Леонида Бежина]

– Так вы знаете, в проповедях Будда как раз отказывался говорить о том, что есть нирвана. Это главное положение буддизма, что на этот вопрос он отвечает: «нирвана по ту сторону слова». Это главный смысл его благородных истин. Что во всех проповедях Будда говорит о нирване, позвольте сами не согласиться. Наоборот, Будда постоянно говорит, что на такой вопрос он отвечать отказывается, что он обращается к тем, для кого здешняя жизнь так невыносима, что они готовы сменить ее на что угодно. Это основной смысл его проповеди. Они действительно жесткие и суровые. Это не есть то, что Будда не знал, что такое нирвана, но он справедливо считал, что она лежит по ту сторону языка. Этот прорыв по ту сторону языка удался, на мой взгляд, только Данте.

И, собственно говоря, что значит отсутствует грусть? Здесь это не грусть в обычном смысле этого слова. Здесь это слово не употреблено. Но определенное чувство какой-то утраты. Будда никогда не отрицал, что там этого не будет. Понимаете, если бы не было вообще этого чувства, Леонид Евгеньевич, не было бы Бодхисаттв. Возможно, они и движимы тем, что Данте называет этим словом несовершенным, которое мы говорим «грусть». А они пытаются людей спасти и предостеречь от чего-то такого, что они сами слишком хорошо знают.

Нирвана вообще таинственна, согласно учению восточной мудрости. Разумеется, она не исчерпывается тем, что написал Данте. Но, разумеется, мы должны всегда помнить, что нирвана не есть вечное блаженство. И, с другой стороны, поскольку нет разных духовных пространств (а духовное пространство неповторимо), то в общем христианин вправе оценивать нирвану по-своему, так же как Будда говорил, что рай – это не есть высшая ступень для человека. Он говорил, что для него рай неприемлем в силу таких-то и таких-то причин, хотя есть люди, которые побывают в раю и которые его покинут. Пространство духовное как раз одно. Но оно неисчерпаемо, оно невероятно различно. Эти различия и составляют суть того, о чем мы с вами здесь говорим.

– Леонид Бежин: я по-прежнему считаю, что у каждой земной структуры своё небесное пространство…

– Вы знаете, вы вправе так считать. Но как православный христианин я не могу с этим согласиться. Эти небесные пространства, они или рай, или ад для нас.

– [вопрос не слышен]

–  Имеется. Он вполне соответствует тому, что христианство называет адом, не говоря уже о том, что буддизм считает адом здешнюю жизнь, собственно говоря. Худшая адская мука – это то, что человек снова и снова родится. Это бессмысленное чередование рождений – это самая страшная мука. Она особенно страшна, потому что человек не сознает, насколько она страшна. Собственно говоря, адская мука с точки зрения буддизма – это то, что мы называем «я». Это глубокая ошибка, заблуждение. Человек страдает, потому что он верит, что у него это самое «я» есть. Оно должно быть преодолено. А что за этим преодолением лежит… Сам Будда отказывался отвечать на этот вопрос, хотя его последователи пытались сближать нирвану с раем. Но вы знаете, ведь опять-таки следует помнить важнейшее и совершенно справедливое положение буддизма: все, что говорит человек, неверно в большей или меньшей степени. То, что человек мыслит – это заблуждение. Сам Будда говорил, что истин множество, он предлагает только горсть этих истин. А более того, узкому кругу учеников он говорил, что не спасется тот, кто верит в Будду и в то, что Будда говорит, потому что и Будды также нет, как нет ничего.

– [вопрос не слышен]

– Да, они действительно мучаются. Но другое дело, что это мучение может быть не самое худшее из того, чему они могли бы подвергнуться. И что подвергнуть их тому, чего они не хотят, будет для них худшей мукой. Это мысль, которую высказывает Сведенборг, и которая мне представляется вполне реальной. О его видениях я вам рассказывал: ангел показал ему, что будет с одним из чертей, если его вознести в рай.

– [вопрос не слышен]

– Они мучаются от своего решения, именно от того, что говорит Данте. Вот что касается Лимба, он верно говорит: они мучаются от того, что Бог выполнил их желание, их волю.

– [вопрос не слышен]

– Достигший нирваны вернуться оттуда не может, и он, собственно говоря, возвращается бодхиваттвой. Для них это самопожертвование. И вы знаете, Денис, тут сложный вопрос. Они достойны достигнуть нирваны, но достигли ли они нирваны, это неизвестно. Может быть, они по своей воле отказались от нирваны, чтобы попытаться помочь другим людям. Сказать, что они возвращаются из нирваны так однозначно нельзя. Кстати, в буддизме это ничего однозначного. Они могли бы там пребывать, но они от этой участи отказались ради людей, как говорит учение Махаяны. И вы знаете, ведь есть всякие трактовки Будды. Говорят, что Будда не один, что Будд миллионы, что это лишь некое проявление божественной сущности. И буддизм этого не отвергает, потому что и это неверно, как неверно человек понимает и буквальные слова Будды: человеку не дано в словах воспринять истину, она по ту сторону слова.

Я сейчас написал разработку, я там привожу перевод своих стихов из «Чарья-гити»: «Утвердишь несказанное знанием точным, и великое счастье окажется прочным». То есть знать несказанное. Тот, кто его знает, тот не может сказать, потому что оно несказанное.

– [вопрос не слышен]

– Очень верно, но ведь нужно когда-нибудь поговорить о том, что такое роман «Мастер и Маргарита». Не нужно забывать, что на самом деле, как я понимаю, никакой Маргариты в романе нет. Самое страшное в романе – это разговор Ивана Бездомного и Мастера в сумасшедшем доме. Это роман, который Мастер там сочиняет. Потому что в романе ясно сказано, что некая женщина просто умерла в своей квартире. И она не знала никакого Мастера и Воланда. Он шел за ней. Самое страшное, что она не обернулась. Мастер действительно жестоко наказан за то, что ему не удался роман об Иисусе. Он вместо него создал ложный образ Иешуа. И ему не удается роман о Маргарите.

Это трагедия интеллигента, который утратил веру отцов. Поэтому у него даже имени своего нет. Он утратил свое христианское имя. На самом деле роман Булгакова гораздо страшнее и трагичнее, чем его обычно понимают. Естественно, и Воланда никакого нет. Это игра фантазии Мастера. Действительно, это очень напоминает буддизм и очень напоминает Лимб, и очень напоминает нирвану. Потому он не заслужил света, а заслужил покой. Потому что он много страдал, но он страдал не во имя того высочайшего, чем человек спасается.

– [вопрос не слышен]

– В раю должно быть сострадание Христу. Только там становится ясно, каково было его страдание, которое для Христа не проходит. Мы не можем считать, что он страдал только тогда. Блаженства нет без сострадания. А сострадание – это с точки зрения восточной мудрости признак некоего несовершенства. […]

Это плод того абсолютного покоя, который не только в Индии и буддизмом, но даже гностиками рассматривается как признак совершенства. Ведь поэтому гностики говорили, что Бог мира не творит. Зачем абсолюту творить мир, когда он и так совершен? Что мир творят низшие существа, которые от него отпали и потому в мире столько зла. Но, с другой стороны, я полагаю, что такой абсолют как его мыслят гностики, есть несуществующее. Ему не надо существовать, чтобы быть таким абсолютом. Он лишен важнейшей своей характеристики – существования.

– [вопрос не слышен]

– Потому что человек грешит. Потому что грех превращается в то, что может быть для человека и спасением. Это и есть испытание земной жизни. Потому что эта любовь искажена человеком в человеческой жизни. Но, с другой стороны, если человек просто отсекает эту любовь во имя высших принципов, он грешит хуже. Не случайно, что среди признавших Христа были блудницы, то есть тогдашние жрицы любви. Они что-то такое поняли в Христе, что не поняли книжники и фарисеи. И не забудем, что среди первых отцов церкви были называвшие его Небесным Эросом.

– [вопрос не слышен]

– Космическая любовь ниже той любви, которую испытывает человек, поскольку космос вообще ниже человека. Космос – это низшая природа человека. Она могущественна, но именно это то, что в человеке, это продолжение человека на его низших уровнях. Человек и выходит за пределы космоса. Он ближе к божественному бытию. Можно сказать, что космос появился, возможно, в результате грехопадения. Что до грехопадения была только Церковь. Мироздание было каким-то иным, оно пало вместе с человеком.