Владимир Микушевич: "Биография Данте"

Есть имена–символы, о которых люди даже ничего не знающие, имеют некое представление. И когда мы говорим о Данте Алигьери, некий образ возникает перед внутренним узором каждого из нас. Несомненно, Данте – это символ западной культуры, так же как Пушкин – символ русской культуры. Его называют итальянским поэтом, собственно говоря, он и писал по-итальянски. По-видимому, прав Шпенглер, говоря, что он принадлежит всему западу, всей фаустовской культуре.

Собственно, понятие «итальянский» Данте совершенно не свойственно. Это понятие (однажды эту тему уже затрагивал Лев Александрович Аннинский) довольно искусственное и итальянцев раздражающее. Итальянец обычно представляет ту или иную область, которой он привержен и которой он гордится (скажем, Тоскана, Сицилия, Ломбардия…). И ломбардец бывает оскорблен, когда ему упоминают о величии Рима.

Данте – уроженец Флоренции. И, несомненно, Данте считал себя римлянином. […] Шпенглер задает вопрос: почему вообще Эллада и Рим так повлияли на будущую культуру Запада, которая, собственно говоря, с ними не имеет ничего общего. Сейчас очень модно на Западе говорить, что истоки западной культуры – это Эллада, Рим, а Шпенглер это оспаривал. И я позволю себе задать вам вопрос даже: является ли Византия продолжением древней Эллады?

По существу, это совершенно другая культура. Культура, созданная совсем другим народом. Этот народ даже этнически можно связывать с древними эллинами до известной степени. Ибо, собственно говоря, северная Византия состояла в значительной степени из славян, которые говорили по-гречески. Возьмем хотя бы Македонию. Славянский элемент там был очень широко представлен. Они просто усвоили греческую культуру. А юго-восточная Византия состояла из армян, из сирийцев, из восточных народов, которые опять-таки говорили по-гречески.

Другое дело, что этот эксперимент создания единой культуры через государственность и язык во многом в Византии удался. И он пал под внешними в значительной степени ударами. Именно потому связывал идею византизма с идеей российского царства Константин Леонтьев. Как раз эту глубокую его идею обычно недооценивают. И Тютчев называл Византию черновиком будущего русского царства.

Но наша тема сегодня заключается не в этом. Почему Данте всё-таки называл себя римлянином? Надо сказать, что Данте писал по-латыни, как и Петрарка. Петрарка тоже сугубо считал себя римлянином, и если бы мы его назвали итальянцем, он бы не понял, собственно говоря, о чем идет речь. Несомненно, они ссылались на какие-то родословные, в значительной степени вымышленные, как все родословные. Ибо, честно говоря, точных родословных не бывает: в основе родословных всегда лежит миф. Другое дело, что и миф по-своему достоверен, но нужно различать достоверность мифа и достоверность документа.

Рим был для Данте идеей великой империи. Он был поэтом империи. И в этом странным образом он перекрещивался с теми старцами, которые на Руси тоже вдруг начали говорить о Риме. Правда, это было через 300 лет после Данте, но они развивали те же идеи. И они тоже заговорили о Риме, правда о Третьем Риме. А Данте говорил о Первом Риме. Но как соотносится Первый, Второй и Третий Рим, это сложный вопрос. Потому что Первый Рим пал, Второй Рим пал, Третий стоит, но это не значит, что Третий Рим будет стоять вечно. Третий Рим просто последнее христианское царство перед концом мира. Эсхатологическое чаяние в этой идее очень глубоко. Его стали забывать в 19 веке под влиянием плоской идеи прогресса.

Но так или иначе, во Флоренции 8 мая 1265 года, то есть во второй половине 13 века, родится мальчик, которого назвали Дуранте (Данте – сокращение от этого имени). Происходил он из знатного, но не богатого рода. Его прадед Каччагвида участвовал в крестовых походах и женился на девице из рода Элизеев или Альдигьери, чьё знатное имя он и принял. Существует специальная литература о том, что это был за род. Есть, например, версия, что это род был славянского хорватского происхождения, хотя исповедовавший католичество. Но тут тоже прямых доказательств нет, потому что этнический момент тогда не отражался в документах, как в благоустроенном государстве и должно быть. И из этого рода и происходил Данте.

Отец его умер, когда он был ещё ребенком. Тем не менее, Данте получил блестящее по тем временам образование. Хотя, с другой стороны, это блестящее образование не привело к тому, чтобы какие-то реальные жизнеприобретения у Данте были. Он не становится, например, доктором, что тогда значило ещё больше, чем теперь. Может быть, в этом сказывалась его любознательность, потому что не было такой науки, которой Данте не изучал. И когда он стал пытаться занять общественный пост во Флоренции, он себя причислил к цеху медиков, хотя медициной он никогда не занимался (правда, представление о медицине он также имел, как он имел представление фактически обо всем, что нашло отражение в его творчестве).

Тогдашняя Флоренция очень напоминала Медину эпохи Магомета. Там боролись разные кланы за власть, и Данте принял участие в этой борьбе. Он взял жену из очень влиятельных тогдашних кланов, принял участие в этой борьбе, был избран на общественную должность. Но в это время Флоренция разделилась на два клана: чёрных и белых. Данте добился, чтобы оба эти клана были изгнаны из Флоренции. Но более глубокая борьба гвельфов и гибеллиновне могла быть полностью подавлена. Она не могла быть устранена из общественной жизни Италии, ибо за этой борьбой скрывалась важнейшая проблема всего христианского Запада: борьба императоров и пап.

Собственно, слово гибеллин происходит от немецкого слова Вайблинген – замок, который был резиденцией императоров Гогенштауфенов. Гибеллины считали, что папа должен ограничиться духовной властью, а что светская власть должна быть у императора. И эта идея широко представлена у Данте, что привело к ошибочному заключению, что Данте был гибеллином, когда фактически это не так – он происходил из рода гвельфов, и он был гвельфом, хотя гвельфом умеренным. Гвельфы выступали за власть папы. Но фактически они сознавали, что папа не может стать императором на земле. Они выступали за независимость итальянских городов.

По-видимому, до тех потрясений, которые изменили жизнь Данте, он придерживался также такой точки зрения. Однако, оказавшись на выборной должности так называемого приора, Данте допустил смягчение в отношении лидера изгнанной партии – Гвидо Кавальканти. А Гвидо Кавальканти был его другом, прекрасным поэтом, отчасти он был учителем Данте. Другим его учителем был Брунетто Латини. Характерно, что отца Гвидо Кавальканти и Брунетто Латини Данте впоследствии поместит в Ад. Брунетто Латини он поместит в Ад как открытого садомита, гомосексуалиста. Собственно говоря, по-видимому, тот особенно этого и не скрывал. А отца Гвидо Кавальканти – как безбожника.

Собственно, и тогда были люди, которые не верили в Бога и особенно это не скрывали. Рассказывали, что не верует в Бога сам император Фридрих II Гогенштауфен. При этом он был яростным гонителем еретиков и поддерживал католическую церковь очень строго и безжалостно по политическим соображениям. Но именно императору Фридриху II Гогенштауфену приписывают известный трактат о трёх обманщиках, который действительно имел распространение в кругах вокруг этого императора. Хотя, во всей вероятности, этот трактат всё-таки восточного происхождения, и он был неверно понят своими читателями.

В этом трактате тремя обманщиками названы Моисей, Иисус Христос и Магомет. Обычно склонны видеть атеизм в этом трактате. Однако если к нему внимательнее присмотреться и в него вчитаться (к сожалению, целиком мне его прочитать не удалось), складывается впечатление, что трактат этот суфийского происхождения. И Магомет, и Моисей, и Иисус названы обманщиками, потому что они высказали то, что человеку высказывать нельзя, и то, что является грехом – присутствие Бога в человеке. Бога оскорбляет это высказывание по учению суфиев, ибо у человека нет слов, достойных Божьего присутствия. И Бог бывает этим оскорблен. Так суфии истолковывают слова Иисуса: "Боже мой, Боже, зачем ты меня оставил?" Он разгласил его присутствие в себе, и Тот Его действительно оставил (по учению суфиев, с которым, конечно, христианская церковь не согласна, но из этого не следует, что в этом учении нет какой-то своей земной мудрости). Как, например, земная мудрость есть и в философских учениях, которые часто явно противоречат откровению. Но философия и откровения просто совпадать не могут.

Итак, в кругах императора Фридриха II этот трактат имел распространение. Он [Данте] глубоко изучал мусульманскую и суфийскую традицию. Следы этого мы встречаем не только в его великой поэме, но и его первой книге, которая неправильно переводят как «Новая жизнь», хотя «vita nova» означает «странная жизнь». И хотя Магомета он помещает также в Аду среди сеятелей раздора, что вызывает возмущение сейчас мусульманских фундаменталистов, которые ставят вопрос о том, чтобы вообще запретить «Божественную комедию» в мусульманских странах, их предки, их предшественники относились к Данте более внимательно, более сдержанно с некоторым благоговением, ибо, очевидно, он был посвящен в глубокие тайны мусульманской мистики.

Но вот то, что он проявил снисходительность к лидеру так называемых «белых» (там были «белые» и «чёрные») – Гвидо Кавальканти – и позволил ему вернуться, вызвало нарекания среди других политических лидеров Флоренции. А Флоренция была очень сильно расслоена. Там были так называемые «гранди», то есть это знатные сеньоры, у которых были замки, были земли. Были так называемые «большие» – представители богатых патрицианских семей, и были «маленькие», то есть бедные неимущие, часто мелкие ремесленники, которые между собой непрерывно боролись.

Данте формально должен был принадлежать к «великим» – он был знатного рода, но он был беден. Он варьировал в этом политическом море. Его обвинили в том, что он позволил вернуться Гвидо Кавальканти, но фактически осужден он был не за это. Ему приписали финансовые злоупотребления – лихоимство, присвоение себе государственных средств. И за это он был осужден высшим Советом Флоренции и даже приговорён к сожжению. Правда, это уже было после того, как он из города был изгнан.

Итак, в 1302 году Данте становится изгнанником. Но этому предшествовали события в его жизни гораздо более важные. Эти события не имели ничего общего с политикой, а если и имели, то связь какая-то иная была. Я имею в виду ту великую любовь Данте к девице по имени Беатриче, без которой не было бы вообще европейской культуры, не было бы нашей академии и не было бы того разговора, который мы сейчас с вами ведем.

Эта девица носила вполне такое обычное флорентийское имя – Беатриче Портинари. И для современников, и для соседей она ничем не отличалась от других девушек – благонравных девиц, которых во Флоренции было немало. Но вот случайно однажды Данте Алигьери увидел, как эта девятилетняя девочка идет в церковь. И что-то странное с ним случилось. Его жизнь была преображена. В его жизнь вошла великая любовь, без которой нет Данте, нет всего того, что мы называем поэзией.

Рассказывают разное об этой девушке. Обычно утверждают, что Данте даже никогда не пытался эту любовь Беатриче высказать, что ему было довольно того, что испытывает он сам. Они были знакомы, они были соседями, но, по-видимому, Беатриче нисколько не интересовалась им. Но, с другой стороны, есть один факт, который показывает, что Данте был не так безразличен к Беатриче. Факт довольно знаменательный также и для итальянской литературы, и для всей культуры, в том числе, и нашей.

Он пишет свою книгу «Vita nova» на итальянском языке. Это было чрезвычайно странно по тем временам, ибо серьезный человек, серьезный ученый, каким был Данте, подающий надежды, должен был писать по-латыни. Данте и писал по-латыни. Он писал по-латыни свои трактаты, он писал по-латыни также стихи, которые создали ему выдающуюся репутацию поэта. И в кругу флорентинских мистиков говорили, что он является даже реинкарнацией какого-то римского поэта, возможно, Вергилия. Именно потому он и ввел в свою поэму фигуру Вергилия – для того, чтобы, может быть, смиренно опровергнуть эти слухи.

И вдруг свою «Vita nova» он пишет по-итальянски. Но стихи по-итальянски все-таки писали. Была сицилийская школа, был Гвидо Кавальканти, был «дольче стиль нуово» – странный сладостный стиль, опять-таки странный или причудливый, а не обязательно новый. Эту книгу, состоящую из стихов и прозы, Данте пишет по-итальянски, говорят, для того, чтобы ее могла прочесть Беатриче, ибо там латыни не обучались, а он хотел, чтобы она эту книгу прочла.

Таким образом, Данте становится основоположником прозы на вольгаре. Тогда не было такого понятия итальянского языка. Была латынь и был язык вольгаре, то есть народный. Это не значит вульгарный в современном смысле этого слова. И к вольгаре относили не только язык, на котором говорили в Италии, но и язык Франции, и провансальский – все это были разные варианты вольгаре. Кстати, Данте писал и по-провансальски. У него в Рае есть фрагмент, написанный на провансальском языке, где выступает провансальский поэт, который читает стихи по-провансальски. Данте этим языком тоже владел.

У нас нет никаких сведений, что эта книга произвела на Беатриче особенное впечатление, потому что проза действительно странная, где Беатриче выступает не только как живая женщина, но и как мистическое начало вечной женственности, ее символ – девять. В конце концов, в Беатриче скрывается София Премудрость Божия, хотя Данте этого имени не называет. Это имя на Западе было названо гораздо позже, и вообще почитание Святой Софии Премудрости Божией осталось достоянием узких эзотерических кружков. Открытое почитание Софии Премудрости Божией характерно для восточной христианской церкви. Это Православие, чье влияние Данте тоже испытал, о чем мы еще с вами поговорим.

Итак, когда Данте изгоняют, его жена отказывается следовать за ним в изгнание, его сыновья остаются во Флоренции, начинается тяжкая жизнь изгнанника, политического эмигранта, как бы мы сказали. К этой полосе жизни Данте относятся три строки, оставившие незабываемый след во всей мировой поэзии и особую актуальность приобретшие в 20 веке. Каччагвида, прадед Данте, в Рае предсказывает ему:

Tu proverai sì come sa di sale

lo pane altrui, e come è duro calle

lo scendere e 'l salir per l'altrui scale.

Эти строки означают: «Ты узнаешь, как солон чужой хлеб, и какая жесткая стезя спускаться и подниматься по чужим лестницам».

У этих строк есть загадка: sale и salir. Это одно и то же слово, то есть «солон» и «подниматься». На этом таинственном созвучии основано все это трехстишие. На таких созвучиях основывается, по существу, вся «Divina Commedia». И к этому мы неоднократно вернемся. Именно потому «Divina Commedia» ускользает от перевода. Это единственный случай, перед которым я прямо признаю, что как эти вещи переводить я не знаю. Я предпочел бы написать подробный комментарий к «Divina Commedia». И уверяю, что тот, кто прочитал бы этот комментарий до конца, в конце уже стал бы читать по-итальянски. Но это, так сказать, частное замечание, к которому мы неоднократно будем возвращаться.

Совсем юной Беатриче умирает. Еще до того, как Данте был изгнан. Возможно, что он политическую деятельностью занялся после ее смерти. Ибо смерть ее для него была страшным потрясением. Говорят, что он так плакал, что ослеп. И что только святая Лючия, которой он молился, вернула ему зрение. Об этом Данте упоминает в своей «Комедии». И когда Беатриче умирает, он дает обет увековечить ее память так, как не была увековечена память ни одной женщины в мире. И, несомненно, этим памятником, который увековечивает память Беатриче, стала его «Комедия», которую потомки назвали «Divina», то есть «Божественная». Сам Данте называл ее просто «Комедия», тем самым обозначая, что у этого произведения счастливый конец.

Писать ее он начинает в 1300 году, еще до своего изгнания. И потом продолжает ее писать 18 лет, почти до самой смерти. Произведение это очень странное. В письме одному государю, своему покровителю, Кангранде делла Скале (кстати сказать, тоже scaleи sale, то есть, собственно говоря, лестница и горькие, чужие лестницы) возможно, что неспроста появляется эта строка – она имеет какое-то отношение к этому покровителю Данте, с которыми у него отношения были негладкие, ибо нрав у него [Данте] был строптивый. Человек он был весьма незаурядный. Он любил женщин, и женщины любили его, он искренне увлекался политикой, и Беатриче его вполне справедливо упрекает в неверности, когда он ее встречает на том свете. Он отдал обильную дань любви к прекрасным дамам. И надо сказать, что все они были снисходительнее, чем Беатриче к нему.

Но, в общем, в основном, мы знаем его «Комедию». Хотя для современников он был автором политических трактатов, обосновывающих идею мировой империи. Например, он утверждал, что империя римской должна быть, ибо только эта империя сочетает три великих крови человечества, то есть имеется в виду европейская, азиатская и африканская. Именно это соединение кровей по Данте лежит в основе всех великих империй. Чистую кровь так называемая империя не создаёт. Это одна из его идей.

У него был интересный лингвистический трактат о красноречии, где он весьма аргументированно и глубоко обосновывает божественное происхождение языка, к чему мы ещё вернёмся.

Меньше всего, пожалуй, его современники знали именно «Комедию», потому что ее надо было переписывать, а переписчикам было некогда. Они переписывали латинские документы в первую очередь и трактаты, имеющие более высокий престиж. Я думаю, что хорошо, если несколько сот его современников знали это произведение только в извлечениях. Вот вам один из парадоксов. Книгопечатания нет. Человек пишет поэму, которую никто не знает. А вот если сейчас вас спросить, что было в Италии в начале 14 века, вы непременно назовете Данте. Невозможно себе представить историю вообще без «Божественной комедии» Данте. Хотя его знали главным образом как не очень удачливого, хотя одаренного политика и только. Таков парадокс истории.

Что же это за произведение? В своем письме к Кангранде делла Скале Данте говорит, что произведение это аллегорическое. И, собственно говоря, назвать бы его стоило polisenso, то есть многосмысловое. И он ссылается на старинное средневековое учение о четырех смыслах. Первый смысл – буквальный. Второй смысл – моральный. Третий – аллегорический. И четвертый – анагогический. Обычно приводят здесь пример что такое Иерусалим. Что это город в Палестине (это прямой смысл). Моральный смысл, что это царство Божие. Смысл аллегорический – это царство небесное. И смысл анагогический – это то, что царство небесное это будет на земле. Примерно так можно истолковывать.

Эти четыре смысла, следовательно, мы находим и в «Divina Commedia» Данте. Она состоит из трех частей: Ад, Чистилище и Рай (Inferno, Purgatorio, Paradiso). Причем, интересно, что вообще идея Чистилища входит в католическую догматику только после поэмы Данте. Сложный вопрос: то ли Данте предвосхитил эту тенденцию, то ли под влиянием Данте Чистилище было принято католической церковью. Православная церковь, как вы знаете, до сих пор этой идеи не принимает, хотя с точки зрения здравого смысл Чистилище очень желательно. Но, в общем, историческая церковь сейчас говорит, что здесь имеется в виду покаяние, что это именно аллегорическая часть этого произведения.

Удивительно и необычно это произведение написано. Обычно говорят, что оно написано терцинами. И по-русски возникает впечатление, что это строфа из трех строк. Но по-итальянски эта форма называется «terza rima». И самое главное и удивительное в той непрерывности в стихах, которая ощущается в этом произведении. Эту форму действительно, насколько мне известно, впервые ввёл в поэзию Данте. Впоследствии она получила широкое распространение, но никто не применял «terza rima» так, как применяет его Данте. На следующем занятии я постараюсь вам почитать, чтобы вы услышали, как это звучит. Сегодня мы говорим только о его жизни.

Во Флоренции предлагают ему вернуться при условии, если он покается. Данте отказывается и говорит, что он предпочитает жизнь изгнанника. И он говорит удивительно прекрасные слова, ибо, говорит он, «везде я могу наслаждаться светом солнца и звезд», не только у вас. А звезды – это главная тема в «Divina Commedia». Каждая из ее частей кончается словом «stelle». И до сих пор гадают, что при этом Данте имеет в виду. С этим словом «звезды» («stelle») кончается Ад, кончается Чистилище и кончается Рай. Рай заканчивается удивительной строкой, о которой написаны толстые фолианты, и о которой мы еще будем говорить: «L’amor che move il sole e l’altre stelle». То есть любовь, причем любовь в мужском роде – Он, Любовь, Который движет Солнцем и другими звездами. Специальный анализ этой строки мы отложим на будущее.

Но во всяком случае, он пишет эту поэму всю жизнь, и впервые Боккаччо называет эту комедию «Divina Commedia». О нем рассказывали только как о визионере, говорят, что когда его встречали на улице, говорили: вот человек, который видел Тартар. Хотя гораздо, по-моему, примечательнее то, что Данте Рай тоже видел. И в Рае проскальзывает мысль (причем, эта мысль мусульманского происхождения, если вы помните наши беседы о Мухаммеде), что кто видел Рай, тот в Аду уже не будет. Именно поэтому Кааба потемнела, ибо раньше в этом белом яхонте был виден рай. А для того, чтобы недостойные его не видели, Кааба приобрела черный свет.

Та же мысль есть в «Божественной комедии» Данте. Действительно, он увековечил свою возлюбленную так, как не была увековечена ни одна женщина. Ибо именно она позволяет ему увидеть потусторонний мир. При этом Данте не выдает себя за провидца и за визионера. Он имеет мужество утверждать, что он созерцал иные миры именно как поэт, что ему открылось то, что таится в слове. Но по этому поводу можно сказать, что и пророк отличается от провидца тем, что пророку открываются тайны мира через слово. Именно так открывается и Апокалипсис Иоанна Богослова. И новейшие исследования показывают, что слово «apocalipto», связанное с древнееврейским «гала», означает именно обнажение. И такое обнажение возможно только через слово, ибо только в слове присутствуют те одновременные смыслы, на которых основывается пророчество.

Эта величайшая книга из тех, которая была написана человеком, и я хотел бы, чтобы она послужила предметом наших дальнейших бесед. При этом нужно подчеркнуть, что чтение это нелегкое. И мы эту книгу вообще не можем признать совершенной. У Новалиса в одном из его фрагментов говорится: гений несовершенен. Он говорит это вскользь. Но, пожалуй, в этом больше смысла, чем, кажется на первый взгляд. Второстепенные дарования совершеннее, чем гении. Я не хочу назвать Петрарку второстепенным дарованием, но это не Данте. Несомненно, Петрарка достигал совершенства гораздо большего, чем Данте. В его «Divina Commedia» много случайных подробностей, много просто флорентинских сплетен. Но именно в этом потоке, в этом хаотическом клокотании этой поэмы ее величие и недосягаемая мощь. Именно это несовершенство, недосягаемое для человека (потому что человек склонен считать совершенством простую выучку).

И удивительно в этом произведении также то, что оно написано на итальянском языке, именно на этом вольгаре, на языке улицы и толпы. Собственно говоря, по сравнению с Данте, Маяковский – это сама литература. Конечно, это было невероятное впечатление для тогдашних книжников и эстетов читать эту книгу. Она разговорна, даже вульгарна, с непристойными намеками. Язык базара, язык толпы. И этим языком Данте открывает тайну Царства Небесного, так как они не были раскрыты на изысканной флорентинской латыни.

– [вопрос не слышен]

– Сложно сказать, кто на кого повлиял, потому что взаимодействие было очень тесное. Я подозреваю, что это влияние мусульманской философии и на тех, и на других вообще-то говоря, потому что наставник всех раввинов средневековых – Маймонид – писал по-арабски (Моисей Маймонид был придворным врачом египетского султана). По всей вероятности, это влияние кого-нибудь из мусульманских философов, по-видимому, Аль-Газали, который написал, кстати сказать, «Опровержение философов». Он себя философом не считал. Это был первый человек, подвергший философию, то есть человеческую мудрость, аргументированной религиозной критике.

Это особая сложная тема. И его обвинение против философии мне представляется вполне резонным. Он обвиняет философов в том, что они сводят множество к единству, а Бог сотворил именно различия. И этот вечный спор между верой и философией, пожалуй, Аль-Газали вскрыл так, как не вскрыл никто. В 20 веке, в начале 20-х годов Хайдеггер скажет, что в основе философии всегда лежит эта истина. Философия может быть служанкой богословия, но союзницей богословия философия обычно не бывает. Это какой-то первородный грех философии.

Но эти четыре смысла очень напоминает как раз мусульманскую традицию. А надо сказать, что поскольку в основе схоластики лежат идеи Аристотеля, Аристотель был воспринят средневековой европейской традицией именно от арабов. Но я сразу должен сказать, что термином «Средневековье» в таком контексте лучше не пользоваться. Термин этот устарелый и ничего не означает. Его ввели гуманисты в 17 веке, отрицавшие эту культуру. Они говорили, что была Античность, и есть мы, а между нами – пустой промежуток, Средневековье, когда было варварство и не было никакой культуры. Мы теперь, скорее, это можем сказать про гуманистов, которые так говорили. Что они не были носителями той культуры, которые были их предшественники.

Я предлагаю говорить о романско-готической культуре, которой принадлежал Данте, о византийской культуре и о культуре Руси. Эти, в общем, разные и в то же время единые в основе своей христианские культуры и образуют то, что в просторечии называется Средневековьем. И Данте был вершиной именно романско-готической культуры.

– [вопрос не слышен]

– Например, «новелла» тоже означает «странная история». Nova означает первоначально «странный» и «необычный». В современном языке оно тоже сохранило такое значение.

– [вопрос не слышен]

– Это идет не от латыни, это идет от вольгаре. Это идет от флорентинского базара, где ходили всякие слухи, где были новости, то есть странные истории. Несомненно, «Vita nova» означает «странная». Конечно, вы понимаете, странное не может быть новым. Если странное стало привычным, то оно уже не странное. Но здесь значение новизны в этом смысле. Значение некоего чуда, хотя «miracolo» здесь сказать тоже еще нельзя.

– [вопрос не слышен]

– Совершенно верно. Да, это какая-то аналогия, вероятно, архетипитическая.

– Владимир Борисович, мне кажется, требует некоторого дополнительного комментария ваше утверждение о том, что Данте постегал Ад и Рай через слово, то есть мистический опыт через слово. Какой смысл вы в это вкладываете? [вопрос Леонида Бежина]

– Это означает то, что апостол Павел говорит, что мы видим через тусклое стекло, и то, что мы видим, все несовершенно. Истинный образ мира дает Слово, которое здесь имеется в виду не в лингвистическом смысле. Для человека нет ничего, кроме Слова. Слово означает выход за пределы языка. Это восхождение к тому Слову, которое было в начале, и кроме этого Слова для человека ничего нет. Когда человек просто видит отдельные разрозненные картины, то получается Нострадамус. Именно поэтому Нострадамус говорил, что Бог запретил ему называться пророком. Собственно, само слово «пророк» связано с речью. Это выявление смыслов слова, которые другим недоступны. Отсюда пророческий смысл, который часто приобретает поэзия, в общем, даже не канонизированная, потому что, например, как объяснить, что 16-летний Лермонтов пишет строки:

«Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь».

Все это восприняли как подражание Байрону, но не прошло 100 лет, как это сбылось. Язык это вообще есть истинное лоно и колыбель пророчеств. В каждом слове скрывается пророчество. И только то, что раскрывается через Слово, истинно. А случайные видения, они очень часто бывают от лукавого. Такая вот обыкновенная визионерская прозорливость. Именно потому церковь предостерегает от нее обычно. Если бы Данте выступал как визионер, он не обратился бы к этой сложнейшей поэтической форме, которая сама по себе была пророческой. Сама форма «terza rima» свидетельствует о Троице. И как мы увидим, главная тема его «Комедии» – это именно видение Троицы. Именно к этому видению Троицы подводит его Беатриче. И это видение Троицы в конце поэмы, оно более православное, чем, вообще говоря, учит католическая церковь. Удивительно, что эта Троица весьма напоминает Троицу Рублева, которую Данте видеть, собственно, не мог. Очевидно, это раскрывается только в глубинах слова. Человеку дано воспринимать мир через слово, ибо и Бог есть Слово. Сейчас переводят «был Слово» и это большая ошибка: складывается соблазнительное толкование, что Бог был Словом и перестал им быть. А слово «бе» означает, что изначально Он был и Словом остался. Пророчество раскрывается только через Слово. Пророки не были визионерами, у них не было ничего похожего на видения, которые были свойственны, например, языческим сивиллам.

– Владимир Борисович, а был ли Данте восхищен так же, как Павел? [вопрос Леонида Бежина]

– Поэт не может не быть восхищен. Как Павел, он не был восхищен. Он прямо заявляет, что он не был восхищен, как Павел. Он об этом прямо говорит в своей поэме.

– [вопрос не слышен]

– Вы знаете мою точку зрения на это: когда такое возникает, значит, такая связь есть. Недавно, по-моему, Владимир Николаевич Топоров сказал, что ложная этимология от истины не отличается, ибо все этимологии более-менее ложные и истинные, потому что ни одной этимологии нельзя подтвердить. Но, например, девять совершенно очевидно соотносится с девой. И как бы вы это ни опровергали, это действительно так, потому что язык включает в себе некие тайны, которые непрерывно раскрываются, не переставая быть тайнами. Весь язык – тайна. Непостижимо его происхождение, и мы никогда не будем знать, как он произошел. Непостижимо, каким образом мы вообще можем пользоваться языком для того, чтобы говорить на разные темы. Ибо язык позволяет это, но для чего он предназначен, собственно, никто не знает, и откуда он людям дарован. Очевидно, что сами люди придумать ничего такого не могут. Если они теперь ничего такого придумать не могут, по-видимому, они и раньше не могли ничего такого придумать.

– Тогда зачем так много языков? [вопрос Льва Аннинского]

– А на самом деле их немного. Это один язык с огромным количеством возможностей, которые мы не можем ухватить. Изучая языки, видишь, что язык, в сущности говоря, один. Если бы языки были совершенно разные, это были бы, Лев Александрович, языки, которые не могли бы изучить те, кто очень от них далек. А нет такого языка, который нельзя было бы изучить, и нет такого языка, на котором нельзя бы сказать то, что говорится на другом. Несомненно, это некоторая ущербность человека, что человек перестал понимать языки. И, знаете, вот чем раньше, тем больше была способность понимать языки. Я уже об этом рассказывал, что Афанасий Никитин с Волги до Индии дошел, говоря только на том языке, на котором говорили на Волге. А путешествие Марко Поло? Мы не задумываемся, но он от Италии до самой Японии дошел, а ведь переводчиков у него не было. Люди с большей легкостью осваивали языки. Они не придавали языку политического значения. Например, в Европе никто не обижался на то, что язык культуры – официальный язык латинский. Это не мешало возникать литературе и на немецком, и на вольгаре. Никто не требовал, чтобы вводили вольгаре вместо латыни. Это было преимущество той культуры.