ПЕРВЕНЕЦ ИЗ ПЕРВЕНЦЕВ. ВИЗАНТИЙСКАЯ ИКОНОГРАФИЯ СРЕТЕНИЯ ГОСПОДНЯ

Слово «Сретение» значит «встреча», и в этот день верные празднуют встречу Бога и — в лице старцев Симеона и пророчицы Анны — всего человечества. Это еще одно Богоявление, завершающее зимний цикл праздников, связанных с Воплощением-Богоявлением Сына Божия Иисуса Христа на земле и началом Его спасительной миссии. Это один из самых древних в христианской Церкви праздников. До наших дней дошли проповеди на этот сюжет наиболее ранних великих отцов Церкви Христианской: Афанасия Александрийского, Мефодия Патарского, Кирилла Иерусалимского, Григория Богослова, Григория Нисского и Иоанна Златоуста, произнесенные ими и записанные уже в 4-5 веках. А в 6 веке Второй Рим – Империя Ромеев – сделала праздник Сретения Господня общегосударственным, после чего традиция торжественного празднования его распространилась по всему христианскому миру.

О Сретении Господнем рассказывается в Евангелии от Луки (2:22-39):

Об иконографии Сретения и о богословских смыслах самого праздника написано немало. Однако обычно искусствоведы – а христианская иконография связана также с историей и богословием – обходят стороной самую суть события: зачем и почему пошли земные родители Богочеловека Иисуса в храм на сороковой день после Его Рождества? Пишут обычно: по обычаю, установленному Моисеем, в память об избавлении от египетского плена и, конкретно, о той страшной ночи, когда Бог поразил всех первенцев египетских – от сына фараонова до сына рабов и даже скотов.

Обычай приносить первенцев иудейских в Храм вместе с определенными законом дарами установлен в знак благодарности Богу за то, что Он вывел народ из Египта, а подразумевается – за то, что поразил первенцев египетских и не тронул иудейских[1]

Однако, похоже, обычай сей имеет гораздо более древнюю историю, чем события Исхода, и уходит корнями в ту пору, когда семитические племена представляли собою единое племя. Известно, что среди родственных иудеям финикийцев (народ, называемый в Писании «ханаан») обычай приносить в жертву детей бытовал довольно долго, вызывая отвращение у соседей, давно отказавшихся от человеческих жертвоприношений. Однако, и среди народа Израилева, как и у многих других, обычай приносить в жертву Богу детей, а именно – первенцев – в древности имел место.

Но о первенцах чуть позднее. А в евангельском тексте, если читать его внимательно, что ни слово – то загадка для современного читателя. Евангелия писались в 1 веке, через несколько десятилетий после окончания земной жизни Сына Божия во плоти и Вознесения Его к Престолу Божию. С тех пор многие реалии тогдашней жизни утрачены и забыты, а потому для нас уже непонятны.

Начнем с самых первых слов отрывка. Что значит «исполнились дни очищения их по закону Моисееву»?

Дело в том, что с рождением ребенка в иудейских семьях были связаны определенные традиции и ритуалы. Особое значение уделялось соблюдению ритуальной чистоты. Женщина, пролившая кровь в родах, считалась нечистой и могла пойти в храм только через 40 дней, когда кровотечение заканчивалось[1].  И тогда мать должна была принести в Храм очистительную жертву. В нее входила жертва всесожжения — годовалый ягненок, и жертва во оставление грехов — голубка. (Лев. 12:1-8). Если семья была бедной, вместо ягненка приносили тоже голубку, получалось «две горлицы или два птенца голубиных». Кроме того, за каждого ребенка, помимо жертвы, нужно было уплатить 5 шекелей в храмовую казну[2]

Но, как мы знаем из апокрифического Евангелия Псевдо-Матфея, Богородица Мария родила Богомладенца без боли и пролития крови. Более того, Сын-Логос был зачат в Ней наитием Духа Святого, т.е. безсменно и без нарушения девства и, соответственно, тоже без пролития Ее крови. Таким образом, ни в каком ритуальном очищении Дева-Матерь не нуждалась, но пришла в Храм исполнить закон Моисеев исключительно из смирения и уважения к нему.

Свт. Григорий Палама [1]:

Через все богослужение праздника Сретения Господня красной нитью проходит мысль о смирении Сына Божия и Его Пречистой Матери, исполнивших закон, который дан был Богом, т.е. Им Самим, Моисею и всему народу Израиля.

Песнь 9 канона утрени Сретения:

Или в тексте стихиры, которая поется на вечерне Сретения:

И Сам Христос говорит:

И исполняет закон этот до самой последней буквы, с одной стороны, не давая повода Своим врагам придраться к тому, что Он говорил и делал, с другой – показывая всю безсмысленность и устарелость мелочных предписаний, которые исполняли благочестивые фарисеи, забывшие самые главные заповеди Божии о любви к Богу и ближним («на этих двух заповедях утверждается закон и пророки» Мф. 22:40). Кроме того, исполняя закон до самого предела, дна, до последней буквы и точки, Он его как бы выворачивает, выводит на иной уровень, упраздняя старое и утверждая новое. Так же, как Христос воскресает, спустившись сначала во ад, «смертию смерть поправ», так же «обращая проклятие в благословение», Он, можно сказать, «законом закон упразднив», завершает Ветхий Завет и заменяет его Новым, а сам закон – благодатью. И, настаивая на исполнении Десяти Заповедей Моисеевых, в Нагорной проповеди сверх того дает Девять Заповедей Нового Завета (Мф. 5:2-12), а в прощальных словах к апостолам на Тайной Вечери говорит:

Таким образом, «Заповедь новая» есть повторение и обновление, утверждение на новом, более высоком уровне главных заповедей Декалога о любви к Богу и ближнему, и именно в этом можно усмотреть преемство Нового Завета от Ветхого.

Апостол Павел, сам фарисей и сын фарисея, в разных посланиях пишет о подготовительной роли Ветхого Завета по отношению к Новому:

Итак, близится к завершению ветхий закон в лице старца Симеона и старицы же пророчицы Анны, встретившись в Храме Иерусалимском со своим юным Помазанником-Мессией и Его Пречистой Матерью.

Но почему евангелист Лука говорит об очищении их?

Считается, что Богомладенец Иисус также пролил кровь – уже на восьмой день Своей земной жизни. Деликатную тему обрезания Младенца Христа у нас принято обходить молчанием.

В Евангелии от Луки говорится об обрезании Иоанна Крестителя (Лк.1:59) с наречением ему имени. А об обрезании Богомладенца Иисуса Лука пишет прямо перед началом рассказа о Сретении:

Очень интересный текст на самом деле. Даже странно, что на точную формулировку евангелиста на протяжении двух тысяч лет никто не обратил внимания. Здесь говорится, что на восьмой день по иудейскому закону надлежало сделать Богомладенцу обрезание, но не говорится, что оно было сделано. Сказано только, что он был наречен священным именем «Иисус», т. е. «Бог-Спаситель», которое было передано Архангелом Гавриилом Отроковице Марии от Самого Бога. Таким образом, Бог-Слово Сам выбрал Себе земное имя. Но по поводу обрезания не сказано – совершилось оно или нет. А если было, то где и когда – не сообщается. В апокрифическом Арабском Евангелии детства говорится, что это произошло в Вифлеемской пещере, где Иисус был рожден. Но тогда выходит, что Святое Семейство оставалось там восемь дней, несмотря на смертельную опасность от искавших Младенца соглядатаев Ирода. Не очень правдоподобно.

Тем не менее, Церковь Христианская факт обрезания Богомладенца Иисуса приняла как данность, поэтому нам придется хотя бы очень кратко на этом остановиться. Что означал этот обычай и откуда он возник.

В Священном Писании Ветхого Завета говорится, что праотец Авраам получил от Бога повеление»:

Таким образом, обрезание – это не столько гигиеническая процедура[1], сколько религиозное предписание, знак Завета (Брит), т. е. договора народа израильского с Богом, заключенного с пролитием крови. С совершением обрезания связано обещание Господа произвести от Авраама многочисленный народ и передать ему земли Ханаана.

Но почему обрезывается именно крайняя плоть мальчиков? И это понятно: чадородный орган у многих народов древности считался настолько священным местом, связанным с продолжением рода, т. е. дарующим жизнь, что у евреев даже бытовал обычай произносить торжественную клятву-роту с призыванием Имени Божия, положив на него руку как на некий священный предмет [1]. Об этом говорится, например, в Быт. 24:2-9, где праотец Авраам, не желая женить сына Исаака на хананейке, т. е. представительнице соседнего языческого народа, посылает своего домоправителя Елеазара найти достойную девушку среди своих родственников и при этом заставляет его произнести клятву «Господом Богом неба и Богом земли»[2]. Праотец Авраам помнил об обетовании Божием произвести от него и его сына многочисленный народ – избранный[3], т. е. посвященный Единому и Истинному Богу.

Христианские экзегеты[1], толкуя этот отрывок, говорят также, что Авраам Духом Святым провидел, что от его семени, т. е. среди его потомков, родится Мессия – Христос. Некоторые св. отцы объясняют это место Писания тем, что «стегно» Авраама свято потому, что отмечено знаком Завета, т. е. обрезанием.

Есть здесь и еще один аспект. Исследователи истории религий говорят, что этот обряд, который существовал, начиная с самых древних времен[1] и отнюдь не только у евреев[2], стал замещением жертвоприношения младенцев по принципу «часть вместо целого», причем, Богу приносится та часть тела, которая почиталась священной. Следы этого также находим в Священном Писании Ветхого Завета. Вот пример прямого повеления Яхве своему народу:

«Отдавай его Мне» именно и значит «принеси его Мне в жертву», причем на восьмой день. Сказано предельно ясно. Возможно, первоначально так и было – перворожденные сыновья приносились в жертву, т. е. сожигались на алтаре буквально, а позднее они стали обрезываться, т. е. приноситься в жертву символически, но с обязательным пролитием хотя бы капли крови. Но уже Авраам совершил этот обряд по отношению к себе и ко всем своим домочадцам, включая сына от рабыни Агари Измаила, который на самом деле и был его первенцем.

Логика здесь такова: всякая жизнь воспринималась как Божий дар, рождение же ребенка, особенно, первого считалось чудом. Известно, что первые роды у молодой матери всегда более рискованны, чем последующие. Библейское выражение «отверзающий ложесна» на самом деле очень мягкое. Первый ребенок не просто их «открывает», пролагая путь своим младшим братьям и сестрам, но буквально разрывает. И если молодая мать остается жива – это счастье. Поэтому за чудо рождения первенца Бога надо было благодарить, чтобы Он и впредь давал племени приплод. Кроме того, лучше отдать первого ребенка, который часто рождался слабым, чтобы Бог не отнимал следующих детей. То же самое – с приплодом скота и даже плодов земли.

Важно также, ради чего вообще приносится жертва Богу. Не только же потому, что дым от горящего мяса и сала это «благоухание, приятное Яхве» (Лев. 1, 9[1]). Понятно, что ко времени Рождества Христова в отношении Бога и жертвоприношений Ему утвердился принцип «Ты – мне, я – Тебе»[2], причем, как среди язычников, так и среди иудеев в равной мере. Исходная же сторона жертвоприношений, так сказать, метафизическая, была напрочь забыта

Изначально же всякая жертва – это искупление за грех, страшнейшим из коих является нарушение Завета с Богом[1],  иными словами – предательство и клятвопреступление, т. е. нарушение всеобщего мирового закона, на чем свет стоит[2], а заповеди, данные Богом еврейскому народу, суть частный случай этого закона. Впрочем, у каждого народа имеются идущие испокон веков понятия о священном, о нравственности и должном поведении, и отдавать первенство Моисеевым заповедям,  очевидно, не стóит – просто они были очень четко сформулированы и записаны на каменных скрижалях, а затем зафиксированы в тексте Священного Писания, потому и дошли до нас в неизменном виде. Дарование заповедей, т. е. нравственного закона, который люди должны соблюдать, направлено то, чтобы люди жили по правде Божией, т. е. вновь соединились с Ним в любви. Но доказать Ему свою верность и любовь можно, только отдав Ему что-то очень дорогое. Собственно, именно в этом заключалась причина, почему сердцеведец Господь принял жертву Авеля и отверг жертву Каина, которую Он посчитал неискренней[3].

Таким образом, метафизической целью жертвоприношения является поддержание существования мира через возобновление Завета, который изначально был заключен на крови и которого не может быть так же без пролития крови. Самая же ценная жертва, конечно, это самое дорогое для человека – первенец и наследник.

Известно, что текст Писания Ветхого Завета на протяжении веков не раз редактировался, и упоминания о человеческих жертвоприношениях среди иудеев были изъяты. Однако, кое-какие следы жертвоприношения детей все же сохранились.

К этому ряду относится, прежде всего, намерение Авраама принести в жертву Богу отрока Исаака. Заметим, что сам Авраам воспринимает повеление Божие принести Ему в жертву единственного и долгожданного сына, дарованного на старости лет, как нечто само собою разумеющееся. А вот повеление Божие, переданное через ангела-вестника, не убивать отрока, уже лежащего на камне-алтаре, и замена сына на странным образом застрявшего в кустах барана – сам Авраам воспринимает в качестве чуда и милости Божией. Таким образом, Исаак как чудесным образом рожденный у престарелых родителей и единственный сын становится исключением из правила потому, что Богу угодно произвести от него многочисленное потомство – народ, в среде которого должен родиться в свое время Сын Божий и Спаситель мира – Мессия. 

Возможно, что и сама замена первенца человеческого на первенца домашнего животного была продиктована тем же – неизвестно ведь, от кого именно родится ожидаемый Спаситель.

В этом смысле показателен эпизод с жертвоприношением дочери Иеффая (Суд. 11:30-40). Мужественная девушка просит отца дать ей немного времени, чтобы оплакать свое девство. После этого она добровольно восходит на жертвенник, и отец «совершил над нею обет свой, который дал». Почему же ей важно «оплакать свое девство», а не самую жизнь молодую? Потому, что уже ни она, ни ее потомки не смогут родить Мессию – о чем до сих пор мечтают все иудейки.

Однако, это не единственный в Ветхом Завете случай, когда родители приносят в жертву Богу своих детей-первенцев. Самое показательное здесь – имевшие место в Израиле, как и у многих других народов, так наз. «строительные жертвы» (Иис.Н. 6:25; 3 Цар. 16:34). Тот факт, что обычай этот встречался повсеместно, свидетельствует о том, что он идет из глубины веков, от самого Адама и далее к его потомкам, которые знали: мир стоит на жертве Сына Божия, Которого каждый народ называл по-разному; мы же, христиане, знаем Его истинное Имя – Логос[1] (Слово, Мысль или Разум Божий[2]).

Именно Он по воле Отца в начале творения умалил Себя до раздробления на отдельные логосы (мысли или идеи, по преп. Максиму Исповеднику), которые силою Святого Духа были преобразованы в элементы иной, тварной природы – из них же составлен весь мир. Таким образом, во всех элементах творения, даже в самом мертвом камне или песчаной пустыне, не говоря уже о живых существах, разнообразие которых просто не поддается исчислению, присутствует Бог-Творец в Своих логосах, и мы должны соответственно относиться к нашей Матушке-Земле и братьям нашим меньшим, памятую, что Бог разлит везде – в Своих логосах и животворящих энергиях.

Так как в основании творения мира лежит жертвоприношение Богом Сына-Слова, Его изначальный кенозис – перевод, трансформация логосов[1] Логоса из нетварного, чисто духовного состояния в творение, т. е. вещи материальные, более низкой природы, чем Сам Творец, оно есть заведомое умаление Себя, жертва Собою, Своей целостностью ради создания мира и человека. При этом, несмотря на раздробление Логоса на логосы творения, Сам Он всегда остается Самим Собою, т. е. Лицом Пресвятой Троицы, так же, как евхаристический хлеб, присно раздробляемый и раздаваемый верным, всегда остается целым Телом Христовым.

Таким образом уже с самого начала был заложен механизм спасения тварного мира – в случае его падения вместе с первозданной четой – через новую Жертву Сына Божия, Предвечного Младенца Эммануила, но уже на падшей земле и в человеческой плоти – через пролитие Его Крови, т. к., по древним верованиям, душа – в крови.

Интересно, некий осколок Адамова знания в форме мифа о творении мира через жертвоприношение некоего Первобога с его расчленением и сложением мира из частей его тела сохранился у многих народов, например, у индусов и славян[1]. Разумеется, знание это с течением времени подверглось среди падших людей самым грубым искажениям, осталась только основная мысль: спасение и восстановление мира, вообще его дальнейшее существование возможно только через чистую жертву – девственника или младенца, пролитие его крови, желательно с расчленением[2]. И поскольку поддержание целостности мира через восстановление, обновление Божественного Закона (или Завета с Богом) и его действия в мире посредством исполнения направленных на это священных ритуалов у множества народов периодически повторялись (как правило, в день зимнего солнцеворота), то и жертвы детские вошли в традицию. Правда, постепенно они стали заменяться животными (как в случае с Исааком). Однако в случае особой опасности для народа, например, голода или угрозы войны, о них снова вспоминали. Главное здесь: любое жертвоприношение, особенно человеческое, есть образ Жертвы Сына Божия – как «строительной», первой, так и искупительной, последней. В Ветхом Завете по милости Своей Бог заменяет детей животными, в Новом – Самим Собою, Своим Телом и Кровью, которые мы, Новый Израиль и новый народ Божий, принимаем в себя на литургии – телу во здравие, душе во спасение. И жертвоприношение это – святая Евхаристия – будет продолжаться, пока мир стоит. Но начало нашего спасения было положено именно тогда, две тысячи лет назад, когда воплотился в народе израилевом Сын Божий с Именем Иисус, предназначенный в Жертву спасения всего рода человеческого, а вместе с ним и всего творения.

Все примеры детских жертвоприношений в Ветхом Завете я сейчас приводить не буду. Главное здесь, что эта практика продолжалась довольно долго, даже после Исхода. Гневные инвективы в адрес как хананеев, приносивших детей в жертву Ваалу, можно понять и так, что нечестивые соседи приносят жертвы просто не тому богу[1]. Но ведь и сами израильтяне периодически впадали в тот же грех.

«Не отдавай своих детей в жертву Молоху[1], не бесчести Имени своего Бога. Я — Господь» (Лев 18:21)

И далее:

И, тем не менее, израильтяне продолжали приносить детей в жертву огню вплоть до эпохи Вавилонского пленения (4 Цар. 21; Иер. 32:35).

Не так уж сильно разошлись и обычаи, и еще долго священники израилевы искореняли из среды своего народа все похожие на соседей привычки, чтобы выделиться и противостоять ставшим «чужими» соседям, в том числе и в отношении богослужений, важнейшей частью которых являются жертвоприношения[1].

Не случайно горестно восклицает пророк Михей, сомневаясь в необходимости проливать потоки крови – даже животных, не говоря уже о детях:

Пророк Осия негодует на нечестивые деяния иудеев, в том числе на устроенные ими капища (8:13-14). И Бог так глаголет его устами:

Так же и Псалмопевец Давид вещает:

Как пишет апостол Павел:

То есть, ветхозаветные жертвы были как «тень будущего, а тело – во Христе» (Кол. 2:17).

Но до замены кровавых жертвоприношений на жертву безкровную, приносимую на алтаре в храме христианском, прошло еще много столетий. И первым этапом на пути к этому стал запрет детских жертвоприношений как обычая многобожного народа Ханаана. Однако, первенца следовало не просто заменять, но выкупать.

«Все, разверзающее ложесна, – Мне, как и весь скот твой мужеского пола, разверзающий ложесна, из волов и овец; первородное из ослов заменяй агнцем, а если не заменишь, то выкупи его[1]; всех первенцев из сынов твоих выкупай. Пусть не являются перед лицом Моим с пустыми руками». (Исх. 34, 19-20).

После отмены обязательных жертвоприношений первенцев в народе Израиля старший сын считался как бы вырванным из рук смерти, а потому и самым дорогим и любимым. На него как на продолжателя рода по прямой линии возлагались самые большие надежды.

– говорил Иаков своему первородному сыну Рувиму.

Выкупленный первенец все равно считался принадлежащим Богу, поэтому понятие первородства сохраняло свою сакральную сущность (Чис. 3:13; 8:17). Оно подразумевало значительные привилегии по сравнению со следующими сыновьями, но и немалую ответственность. В отношении первенцев в народе Израиля бытовал обычай: именно старшего сына благословлял отец перед смертью, оставляя ему заботу над домом и все причитающиеся первенцу права и обязанности. Право первородства включало в себя три составляющих: двойную долю земли, служение Богу и власть над домом, которая затем перешла в право на царство. Именно старшие сыновья в семье представляли весь род и служили у алтаря Божия, но через некоторое время эта почетная обязанность вменена была дому Левия (Числа 3:40–51; 8:16-18).

Если мы посмотрим родословие Спасителя по плоти, то увидим, что, во-первых, на самом деле это родословие не Его, а Его земного отца и мужа Его Пречистой Матери Иосифа («Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от Которой родился Иисус, называемый Христос», Мф. 1:16). Во-вторых, практически все упомянутые в нем лица суть первенцы своих родителей – за редким исключением.

Однако, главное – это то, что Христос «рожден прежде всякой твари» (Кол.1:15), что в данном контексте означает превосходство и первенство во всем. И рожден Он от Самого Бога силою Святого Духа – на земле, и присно рождается от Отца в недрах Пресвятой Троицы, как рождается мысль и выражающее ее слово у человека – образа Божия. Нет нужды говорить, что у Бога Отца Бог Сын – единственный и, соответственно, первый, а потому Он – ПЕРВЕНЕЦ ИЗ ПЕРВЕНЦЕВ.

Но среди людей право первородства могло быть утрачено, и в истории народа Израиля не раз случалось, что отец давал благословение не старшему сыну, а следующему. Так, право первородства было отдано Авраамом Исааку в обход Измаила, сына от рабыни. Сын же Исаака Исав, как известно, за чечевичную похлебку продал свое первородство брату Иакову, который получил благословение отца обманным способом, – но все же получил. Право первородства, потерянное старшим сыном Иакова Рувимом, а затем и вторым, Симеоном, перешло к трём другим его сыновьям: двойная доля земли досталась Иосифу, священство — Левию и его потомкам, а царствование — к Иуде (Быт. 49:8-12), именем которого названа и Иудея, и иудаизм, и, соответственно, к его потомкам, которые стали царями Израиля. Первым царем из этого колена стал Давид, который был самым младшим сыном Иессея, но Божиим избранником и помазанником на царство; от него же Богом было определено произойти Спасителю-Мессии – тоже Помазаннику – Христу. Таким образом, право первородства может быть отнято отцом за недостойное поведение первенца и передано следующему сыну.

Первенцем, т. е. любимым сыном и наследником Единого Бога, считал себя также народ Израиля в целом.

За исполнение заповедей Господь обещает израильтянам:

Однако, как мы видим в Священном Писании Ветхого Завета, вся история избранного народа есть история постоянного нарушения заповедей и отступлений от Бога, «блуда» с иными богами как властителей его, так и простых людей. И напрасно Бог посылал народу Своему пророков, чтобы вразумить неверных. И когда Бог послал, наконец, в среду иудеев Сына Своего, они Его просто убили, причем, с особой жестокостью и чужими руками.

Право первородства Божьим домостроительством было отнято у бывшего избранного народа и передано рожденной в огне Пятидесятницы Церкви Христовой. Апостол Павел называет верных «церковью первородных, записанных на небесах» (Евр. 12:23).

В послании к Титу эта мысль звучит особенно явственно: Спаситель наш Иисус Христос

Так же и св. Апостол Петр:

Епископ Сильвестр (Стойчев)[1]:

После крещения для христианина с самых первых времен бытования Церкви на земле, как писал св. Апостол Павел,

и

Обрезание как знак завета иудейского народа с Богом в Церкви Христианской, как уже было сказано, заменено таинством Крещения. Мы приходим в храм с младенцами на руках на первую в их жизни встречу с Богом и крестим их, отворяя для них врата Церкви. Но это не выкуп, а именно посвящение Богу, их инициация как будущих жителей Царства Божия. Или, если взрослые, приходим сами, посвящая Богу самих себя («сами себе и друг друга и весь живот наш Христу Богу предадим…»).

Праздник Сретения как первое посещение Храма Божия Богомладенцем Иисусом это прообраз крещения младенцев, в некоторой степени такой же, как и Введение во храм Пресвятой Богородицы (вторая часть таинства – воцерковление). И далее – принесение младенца в храм для причастия есть также сакральный акт, подтверждение крещения, его продолжение, которое по идее должно продолжаться всю его дальнейшую жизнь, пока его дети и внуки не принесут его в храм для отпевания – проводы в жизнь вечную. И так должно продолжаться до самого Второго и Славного Пришествия Христова, покуда мир стоит.

В празднике Сретения есть еще один интересный аспект. Земные родители Богомладенца приносят Его в Храм для того, чтобы выкупить Его – буквально от смерти. Но Его великая миссия и состояла в том, чтобы нас от смерти искупить, выкупить нас из рабства врага рода человеческого, куда мы все попали через грехопадение прародителей. Апостол Павел напоминает:

Великий Александрийский Учитель Церкви Ориген[1] (185-254 гг.) толкует это место послания так:

А свт. Василий Великий (329/30−379) пишет об этом кратко и ёмко:

Вот и пошли Иосиф с Марией в Храм, как это делали все иудейские родители на сороковой день после рождения своего Сына-первенца – пошли «выкупать» Его, чтобы Он выкупил и их самих, и весь род человеческий.

А поскольку Иосиф и Мария людьми были бедными[1], то понесли в жертву искупления вместо положенного агнца пару голубей. Чтобы настоящий Агнец – «Приносящий и Приносимый», по определению Церкви – выжил – на короткое даже по земным меркам время, всего на тридцать три года – и смог исполнить Свою великую миссию искупления всего рода человеческого от греха Адамова – предательства Божия Закона любви, ибо грех этот тяжкий мог искупить только Новый Адам, имевший в Себе логосы всей твари, в том числе и всех людей. Понимали ли Мария и Иосиф смысл того, что они делают? Бог весть.

Но все иконы Сретения являют именно эту предназначенность Богомладенца в Жертву искупления, Жертву самую чистую и самую страшную, каковую и разум человеческий вместить не может

Итак, на сороковой день после Рождества земные родители Иисуса Христа – Богородица Мария с праведным Иосифом – приносят Его в Храм Иерусалимский, где происходит знаменательная встреча – Сретение по-церковнославянски – с двумя последними пророками Ветхого Завета – старцем Симеоном и пророчицей Анной. Именно эта встреча Нового Завета в Лице Богомладенца Иисуса и Его Пречистой Матери с Заветом Ветхим, уходящим в лице престарелых Симеона и Анны и является предметом праздника и, соответственно, его иконографии.

Сначала поговорим о самом раннем (из сохранившихся) изображении Сретения в храме Санта Мария Маджоре в Риме – мозаики триумфальной арки датируются 432-440 гг.).

Поскольку прихожане наших православных храмов мало знакомы с христианским искусством Запада – а до отпадения Римской церкви от Вселенского Православия оно развивалось примерно в общем русле и все раннехристианские произведения искусства являются общим наследием тогда еще единой, неразделенной Церкви, стоит остановиться на нем поподробнее, т.к. произведение это, действительно, выдающееся и, как я уже сказала, самое раннее из сохранившихся, а к истокам обращаться всегда полезно.

Вообще искусство 4-7 вв. – до эпохи иконоборчества – очень своеобразно: с одной стороны, оно отражает свежесть и даже некоторую наивность веры первых христиан, их искреннюю любовь ко Христу и ожидание Его скорого Второго пришествия, с другой – оно, в отличие от скромных фресок в катакомбах, исполнено уже с имперским размахом и щедростью. Бережно сохраняя античные техники и даже образцы некоторых сюжетов, христиане наполнили их новым содержанием. Также и новые сюжеты, появившиеся в изобразительном искусстве вместе с христианством, но исполненные в античной технике, покоряют своей красотой и особым чувством непосредственного прикосновения к седой древности.

Не исключение в этом смысле и мозаики триумфальной арки в церкви Святой Марии Великой или, как ее называют итальянцы, – Санта Мария Маджоре.

Мозаичная композиция «Сретение» выглядит для нас необычно. Здесь еще не определен канон иконографии, поэтому придется разбираться подробно.

В 5 веке, вероятно, еще жива была память о том, как выглядел когда-то, до разрушения в 70 году, построенный царем Иродом незадолго до Рождества Христова (и недолго простоявший) Храм Иерусалимский – с полуколоннами на фасаде, напоминающий языческие греческие и римские храмы. Вероятно, сохранились и описания.

Вот один из вариантов реконструкции храмового комплекса в Иерусалиме, построенного при Ироде Великом.

Жертвы всесожжения принимались во дворе, где стоял специальный алтарь. Запечатленное на мозаичной композиции действие разворачивается на фоне портика, окружавшего двор при Храме.

Первое, что бросается в глаза, – отсутствие нимбов у Симеона, Иосифа и даже у Богородицы Марии – несмотря на то, что базилика Св. Марии Великой была построена и украшена сразу после Третьего Вселенского собора, осудившего учение еретика Нестория, который отказывался почитать Марию как Матерь Бога воплотившегося и именовал Ее Христородицей. На Соборе же было принято именование Ее Богородицею (Теотокос) и установлено почитание как Божией Матери.

Однако, изображение нимбов как указание на святость того или иного лица в сакральном искусстве нач. 5 в. еще не было установлено точно[1]. И на композиции «Сретения» в церкви Санта Мария Маджоре нимбы (тоже голубые – цвета неба) присутствуют только вокруг главы Богомладенца Христа (с красным крестом наверху) и ангелов, которые охраняют Богородицу Марию с Младенцем Иисусом. 

Как повествует нам Арабское Евангелие детства,

Огненную природу небесной стражи являют подчеркнуто красные лица, руки и ноги, а также золотые кудри, подобные сиянию солнечных лучей.

Тем не менее, Богородица Мария с Младенцем выделены особо – на золотом фоне, в отдельной арке между колонн.

Такая конструкция в христианском искусстве символизировала единение неба и земли, созданных Богом: полусфера небесного купола на плоскости (и в архитектуре) изображается в виде арки-дуги, опирающейся на колонны, как на столпы (или горы) с четырех концов земли, на которые поставил Бог небесную твердь. Эта символическая композиция – образ тварного мира как дуга или арка на колоннах – оказалась на редкость устойчивой и распространена по всему христианскому миру весьма широко.

Например, в пещерных храмах Каппадокии, небесную область символизирует арка, стоящая на вертикальных подпорках («на столбах»), крест в круге внутри нее как раз указывает на то, что это символическое небо.

Так же – в арке между колонн – на протяжении многих веков будут изображаться Богородица и святые.

Богородица Одигитрия, миниатюра в Евангелии Рабулы (Сирия, 6 в.), где небесные райские обители (в виде так наз. «геральдической композиции» из Креста в центре – он же и Древо Жизни – с двумя птицами по сторонам) изображены поверх «небес» (многослойной дуги-полусферы), а Богородица с Младенцем, зрительно продолжая вертикальную ось креста, как бы соединяют небеса с землей, обозначенной квадратным подножием. (https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%95%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%B3%D0%B5%D0%BB%D0%B8%D0%B5_%D0%A0%D0%B0%D0%B1%D1%83%D0%BB%D1%8B)

И ту же самую композицию мы видим на фресковой иконе, написанной через 800 лет: ростовая икона Богородицы Одигитрии с Младенцем на алтарном столбе церкви св. Георгия в Старе Нагоричино, Македония (роспись начала 14 в., художник Михаил Астрапа). «Небесная» область, где помещаются главы Богоматери с Младенцем, здесь обозначена узорной лентой времени со звездами. (https://sankire.ru/)/

Как видим, это почти точное повторение образа века 5-го в Римском храме, возможно, первого (из сохранившихся, разумеется) образа Богородицы Одигитрии в полный рост.

Кроме того, на мозаике в храме Санта Мария Маджоре Царица Небеси и земли облачена в золотые одежды римской императрицы – в отличие от пророчицы Анны, одетой в обычный для восточных женщин мафорий, в котором очень скоро, уже в том же 5-м веке, принято будет изображать и Саму Богородицу Марию.

Но здесь у Нее – не только царский наряд, но еще очень интересная деталь – белый орарь диакониссы, т. е. служительницы Христовой, каковой носили и реальные диакониссы церковные, пока этот чин не был упразднен. Так же и в иконографии эта деталь продержалась недолго, поэтому стоит напомнить о ней, тем более, что и памятников этого периода осталось очень мало.

Здесь же, на стенах вимы – «Встреча Марии и Елизаветы». У обеих – орари диаконисс, ведь Елизавета первая признала в будущем ребенке Марии Сына Божия. Но об этом до срока следует молчать – и мальчик в доме за занавесом, подобно Гарпократу, прикладывает палец к устам, призывая сохранять тайну.

Интересно, что на композиции «Благовещение» на противоположной стене вимы ораря у Марии еще нет – архангел только возвещает Ей волю Божию, но Она еще не произнесла знаменательных слов «да будет Мне по слову твоему», т.е. добровольного служения Богу Она на Себя еще не приняла.

И, может быть, одна из последних мозаичных икон Богоматери-Диакониссы (11 в.) сейчас находится в музее, располагающемся в базилике Урсиана в Равенне. Здесь есть и узорная лента, и белый литургический плат, свисающий с шеи, который впоследствии превратился просто в белый платочек, довольно узкий и длинный, закрепленный на поясе (можно, например, сравнить с образом Богородицы Оранты в апсиде Софии Киевской).

И здесь же, в Равенне, в базилике Сан Аполлинаре Нуово (мозаики 6 в.), – величественное шествие святых мучениц в золотых царских накидках, из-под которых виднеются кончики узорных орарей диаконисс, к престолу Богоматери с Младенцем – вслед за волхвами, несущими дары. Наряд мучениц, который они получили в небесных обителях, почти точно повторяет императорское облачение Богоматери на триумфальной арке в римском храме Санта Мария Маджоре. Разве что дополняет его еще один атрибут диаконисс – белый плат на голове, который также иногда изображается на главе Богородицы Марии, например, на более поздних по времени композициях «Введение во Храм».

Вернемся, однако, к композиции «Сретения» в базилике Санта Мария Маджоре.

Справа от Богородицы стоит Иосиф – в обычном римском одеянии[1] (короткая туника и перекинутый через плечо плащ) и с одной голубкой в руках[2] – остальные улетели поближе к Храму, далее пророчица Анна – между ними не зримый ни для кого ангел. Заметим, что в дальнейшем ангелы с композиций «Сретения», к большому сожалению, пропадут.

А за Анною порывистым движением – «руки пред Нею воздев», устремляется к Богомладенцу седовласый старец Симеон, готовый благоговейно принять Его в белый плат, как принимали причастие первые христиане.

За спиной Симеона рядком стоят одиннадцать мужчин разного возраста – возможно, служители Храма, готовые исполнить предписанный обряд, или просто случайно оказавшиеся во дворе Храма свидетели, которые едва ли понимают, что происходит на их глазах. Вместе с Симеоном их двенадцать, так что это может быть указанием на двенадцать колен Израилевых.

В правой части композиции показан сам Храм Иерусалимский, весьма напоминающий храмы языческие. На фронтоне – фигура богини-покровительницы города Тихе, она же судьба города и/или его олицетворение – вполне в античном духе.

Жертвенные птицы на ступенях Храма, возможно, символизируют две природы Христа: более темные горлицы (т.е. дикие голуби), отвернувшись от Храма, клюют зернышки, т.е. это природа земная, а белые – природа божественная, они направлены ко входу в Храм с белыми завесами и светильником мудрости. Другое толкование: темные голуби – не принявшие Христа иудеи и язычники, белые – спасенный народ Божий. Белых голубей на этой композиции можно также истолковать как образ божественного присутствия – в христианской традиции белая голубка символизирует Св. Дух.

Следующая сцена – на фоне Храма спящий Иосиф, которому ангел повелевает «взять Младенца и Матерь Его» и бежать в Египет, подальше от царя Ирода и его соглядатаев. Таким образом художник пытается совместить два рассказа в Евангелиях от Матфея и Луки, выстроив события в единую цепочку библейского линейного времени. Получается так: после Рождества Христова в Вифлееме, несмотря на смертельную угрозу, Святое Семейство сорок дней живет где-то в пределах иудейских, является в Храм, где их, возможно, видят соглядатаи иродовы, уже убившие огромное число младенцев в Вифлееме, и только тогда Иосиф во сне получает повеление от Божия посланника бежать в Египет. Но насколько правомерно такое понимание событий? В тексте Евангелий для него оснований нет. Посмотрим, что же на самом деле.

Итак, в определенное время и в определенном месте – точке Земли под названием Вифлеем – родился Сын Божий и человеческий, получивший имя Иисус. И тут же начали происходить чудеса. В апокрифическом Протоевангелии Иакова от лица Иосифа описывается чудо остановки времени в момент Рождества Христова. Этот текст был широко известен уже в древние времена, не отвергался Церковью и даже послужил основанием для некоторых Богородичных праздников (Введения во Храм, например) и иконографии Ее Жития. Таким образом, чудо остановки времени в момент Рождения в мир Сына Божия воспринималось как бы само собою разумеющимся, а вот необыкновенные вещи, которые произошли при Сретении, почему-то и доныне или толкуются как «нестыковки» и «противоречия» между евангелистами, или просто умалчиваются. Так вот: эти «нестыковки» объясняются аберрациями времени, которые тут же начали происходить, как только родился в падший мир Повелитель Времени и Вечности. В самом деле – связанные со Сретением события описывает Лука, а по Евангелию от Матфея Иисусу с земными родителями надлежало в это время (через 40 дней после Рождества) находиться в далеком Египте, подальше от соглядатаев Ирода. А Он не только успел подвергнуться обрезанию по иудейскому закону на восьмой день, но еще и на сороковой день встретиться со старцем Симеоном и пророчицей Анной в Храме Иерусалимском. Как «состыковать» эти факты? Только тем, что река земного линейного времени как бы «раздвоилась», потекла по двум руслам, а потом вновь соединилась в некоей точке. В одном «временнóм рукаве» Святое Семейство в безопасности пребывает в Египте, в другом – в Иерусалиме.

То же самое, возможно, имело место и при Преображении – некоторые исследователи утверждают, что оно произошло весной, незадолго до смерти и Воскресения Спасителя, тогда как Церковь празднует это событие в конце лета и освящает в этот день начатки плодов; при этом каждый год в день праздника Преображения (по старому стилю) на горе Фавор происходит чудо, знаменующее это событие, – гору накрывает непонятно откуда появляющееся облако; и чудо это свидетельствует о правильности общепринятой даты празднования этого события. Так же, как Святой Огонь на Гробе Господнем возгорается именно в Великую Субботу по православному, юлианскому календарю, каждый земной год соединяя точки Воскресения Христова, несмотря на неточности земного календаря.

Те же эффекты со временем мы наблюдаем также в самом конце Евангелия, когда Христос умер на кресте:

Понятно, что воскресение усопших святых произошло до срока – до Второго и славного Пришествия Христова и Страшного Суда, когда и должно, по пророчествам, произойти воскресение мертвых в теле. Тр есть налицо вторжение будущего в описываемое Матфеем настоящее. Интересно, что более ничего об этих воскресших мертвецах ничего не сказано – они исчезли, как будто их и не было, когда линейное время снова пошло по предписанному руслу.

Затем жены-мироносицы приходят ко Гробу и видят то ли одного ангела, то ли двух (или же один ангел сидит на камне у входа, другой – на лавице в пещере?), и вообще четыре евангелиста дают четыре разные версии событий. Кто первым увидел воскресшего Спасителя – Матерь Его, Мария Магдалина, брат по плоти и будущий епископ Иерусалимский Иаков или же апостол Петр? Для каждой из версий есть основания. Но определить точно мы не можем – время растеклось на множество рукавов и соединилось в одно русло, очевидно, только в момент Вознесения Христова, когда Сын Божий в воскресшем и преображенном теле покинул сей мир. Потому и неудачны были все попытки составить одно Евангелие из четырех – Церковь отвергла «Диатессарон» – опус энкратита Татиана вместе с самим Татианом, правда, не сразу. И, возможно, композиция в римском храме Санта Мария Маджоре основана именно на его тексте, где события из канонических Евангелий соседствовали с отрывками из Евангелий апокрифических. И так же эта композиция не получила развития в иконографии Сретения Господня и, как бы прекрасна она ни была, осталась лишь памятником своей эпохи.

В качестве канона Церковь приняла другой вариант иконографии, который возник чуть позднее.

Композиция очень лаконична: Богородица-Дева (из-под плата-мафория выбиваются русые, как и у Младенца Христа, волосы) передает Сына старцу Симеону, который принимает Его покровенными руками. При этом Младенец Христос изображен в золотых царских одеждах. Или световых – как у первозданного Адама, до того, как Бог надел на него «ризы кожаны». При этом сам Богомладенец – Новый Адам – почти сливается со знаменующим свет энергий Св. Духа золотым фоном (вернее, с его остатками) – «одеяйся светом, яко ризою». Зеленый позем напоминает живую травку, хотя двор иродова храма был вымощен каменными плитами.

Церковь св. Марии в Кастельсеприо, 8 в., период иконоборчества, когда многие византийские художники вынуждены были покинуть родину и кое-кто нашел работу в Италии. В этой уникальной стенной росписи в маленькой церкви на севере Италии определен уже основной путь, по которому последует все развитие византийского сакрального искусства, когда тяжкий период иконоборчества закончится.

Итак, Кастельсеприо, «Сретение», одна из фресковых икон в рамочке с изображением евангельского сюжета в апсиде храма, где сохранились композиции Рождественского цикла.

Глядя на эту прекрасную икону, возникает такое впечатление, что действие происходит внутри алтарной апсиды, конха которой оформлена в виде раковины[1] – вполне логично, т.к. слово «конхе» в греческом языке как раз и обозначает раковину. Это излюбленный мотив в искусстве еще с античных времен – символ женского начала и зарождения жизни. Кроме того, поиск человеком мудрости и истины рассматривался как поиск многоценной жемчужины – «умного бисера». Здесь же под сводом конхи-раковины пребывает уже найденная старцем Симеоном Истина – драгоценная Жемчужина Богомладенец Христос. Кроме того, в раннехристианском искусстве в виде раковины часто изображался небесный свод.

Удивительные по красоте и глубине символики византийские мозаики 6 в. в Равенне (в мавзолее Галлы Плацидии и храме св. Аполлинария Нового), изображающие небесный свод в виде шатра, раковины и золотой птицы, украшенной жемчужными нитями. На миниатюре №1 такая же фигура украшает вход в храм. https://www.newliturgicalmovement.org/2021/08/the-mausoleum-of-galla-placidia-in.html ; https://afedotov1.narod.ru/photoalbum_27.html

Рассмотрим эту фреску повнимательнее. Какой замечательный ветхий Симеон! Ну что ж, по преданию, старцу не менее трехсот лет! Когда Александрийский царь Птолемей Второй Филадельф в 3 в. до Р.Х. поручил семидесяти двум толковникам перевести для его знаменитой библиотеки Священное Писание иудейского народа (а александрийская община была весьма многочисленна) именно ему достался на перевод текст пророчеств Исайи. И когда он дошел до слов «се, Дева во чреве приимет и родит Сына…» (7:14), он написал слово «Дева» («парфенос»), но потом засомневался и хотел исправить на слова «молодая женщина», однако был остановлен ангелом, который повелел ему оставить, как есть, а потом возвестил ему, что тот не умрет, пока сам не встретит Сына Девы и не примет Его на руки свои. С тех пор прошло 300 лет, а Симеон все жил, и жил, и жил… И жизнь уже стала ему в тягость, а Господь все медлил призвать его к Себе. Симеон переселился в Иерусалим – поближе к Храму, зная, что все первенцы иудейские неминуемо проходят через обязательные для них обряды.

И вот, наконец, свершилось! Ветхий Симеон принимает на руки свои долгожданного Младенца-Спасителя, который доверчиво протягивает к нему ручки.

Интересно, что буквально на всех иконах Сретения старец Симеон изображен с очень длинными волосами, каковые не принято было носить среди иудейских мужчин, за исключением одной группы – назореев, которые, как Иоанн Креститель, не стригли волос и не пили вина и сикера (Мф. 11:18). Эти люди приносили определенные аскетические обеты и посвящали себя служению Богу. Возможно, и старец Симеон был одним из них.

Но почему-то между ним и Богородицей… округлый камень, а также некий портал – ворота в никуда. И не сразу понимаешь, что камень – это жертвенник, очень логичный под сенью раковины-конхи – алтаря христианского храма. Но почему камень округлый? Это может быть омфал – «пуп земли» как центр мира; такой омфал, помещенный в каменную чашу, по сей день стоит в Храме Гроба Господня в Иерусалиме.

Но, скорее всего, алтарь в виде круглого камня изображен здесь во образ горы Голгофы, истинного центра тварного мира, которая по форме напоминала череп[1], – по преданию, именно под ней был похоронен Адам, и именно эту его главу омывает вытекающая из ран Христовых святая Кровь на иконах Распятия. И тогда композиция фрески в Кастельсеприо оказывается глубоко символичной: смысл в том, что на самом деле в Жертву приносятся не голуби, а сам Богомладенец Христос. Обнаженные ножки Младенца символизируют Его предназначенность в жертву – довольно часто мы видим эту деталь и на русских иконах Богоматери с Младенцем: Белозерской, Донской (кисти Феофана Грека), Толгской, Феодоровской и т. п.

Портал же – врата смерти, через которые пройдет Симеон, как только попрощается с Богомладенцем и Его земными родителями.

Еще более очевидно этот смысл проступает на иконах Сретения уже в послеиконоборческое время, когда алтарный камень стал изображаться в форме куба, подобно престолу в христианском храме.

В середине 9 в. была сделана миниатюра в Псалтыри, которая получила именование «Хлудовской» по фамилии одного из владельцев. На последнем листе ее – точно такое же «Сретение», как будто и не было этих полутора столетий иконоборчества.

Десятым веком датируется костяной диптих с двенадцатью праздниками, хранящийся в музее Миланского собора. На этой пластинке налицо уже почти все основные элементы иконографии Сретения.

Здесь же присутствует и литургический смысл – передавая Сына Симеону, Мария возносит Его над престолом – это момент Анафоры. Руки старца, как обычно, покрыты тканью, в данном случае его плащом – так с величайшим благоговением принимали в руки евхаристический хлеб первые христиане. Позади Богоматери стоит Иосиф с жертвенными голубями – возможно, намек на эпиклезу – молитву призывания Св. Духа на Святые Дары[1].

И далее иконография будет только усложняться, будут добавляться подробности, выявляться дополнительные смыслы. Но в целом схема уже определена.  

Иконография праздника Сретения существует в двух вариантах:

1. симметричная, где в центре композиции находится алтарный престол, с одной стороны – Богородица и Иосиф с голубками, с другой – праведный Симеон и пророчица Анна;

2. несимметричная, в виде процессии, когда Богородица подходит с Симеону, а за Нею – Иосиф с голубками и пророчица Анна со свитком.

Богомладенец Христос может быть на руках у Пресвятой Девы или у Симеона, причем, иногда показан момент передачи Его из рук в руки, и тогда Он как бы «зависает» над престолом.

«Сретение» на рельефе 12 в. тимпана западного фасада храма в Ла-Шарите-сюр-Луар (Бургундия, Франция) по композиции напоминает изображение на миланском диптихе 10 в. – здесь также выделен момент анафоры.

Интересная деталь здесь: жертвенный престол, подобно древним алтарям, выложен из камня. Похожие алтари мы уже видели на иконах Рождества (на них стоят ясли с Богомладенцем). Смысл тот же самый: Богомладенец Христос предназначен в страшную жертву за жизнь мира.

Во дворе храма на фоне аркады показано Сретение на пластинке из слоновой кости 12 в. (музей Варшавы). Алтарь отмечен большим крестом. Христос же – совсем не Младенец, а, скорее, Отрок, т.е. Предвечный Сын Божий Христос Эммануил, пришедший ныне в мир.

Интересно, что традиция изображать сцену Сретения на фоне портика-аркады, как на мозаике в римской базилике Св. Марии Великой, еще некоторое время сохранялась в пещерных храмах Каппадокии, которая, как известно, гораздо ближе к Иерусалиму, чем Рим.

Роспись 11 в. из пещерной церкви с условным названием «Саклы килисе». Здесь сцена Сретения помещена прямо под Распятием, хотя обычно она рассматривается как продолжение Рождества.

Расположение евангельских сцен в пространстве храма, как известно, имеет большое значение, подчеркивая или усиливая заложенные в сюжетных изображениях богословско-символические смыслы. В данном случае очень наглядно показано, для чего земные родители приносят Богомладенца Христа в Храм – Он уже с самого рождения Своего в мир предназначен в Жертву спасения рода человеческого. И сцена Распятия вверху указывает на исполненное пророчество старца Симеона «Оружие пройдет Твою душу» (Лк. 2:35). Несколько бóльшим размером выделена фигура пророчицы Анны, что также указывает ни исполнение пророчеств о пришествии Мессии.

Но почти одновременно появляются изображения, где аркада двора становится арочным покрытием над жертвенником, а количество арочных пролетов портика сокращается до трех.

И теперь это не портик во дворе Храма и не сам Храм, но другой Храм Иерусалимский – уже не ветхозаветный, а новозаветный, христианский – символическое изображение построенного при императоре Константине и на его средства (освящен в 335 г.) храма Гроба Господня, получившего название «Анастасис» («Воскресение»). Об этом стоит поговорить поподробнее.

Построенный при императоре Константине Великом храм над вырубленным из монолитной скалы Гробом-пещерой имел вид двухъярусной ротонды. Такую конструкцию имели в те времена мартирии, т.е. храмы, построенные на местах страданий и смерти христианских мучеников (собственно слово «мученик» звучит по-гречески «мартириос» и означает «свидетель»); там же часто лежали и их мощи в саркофаге, на крышке которого совершалась Евхаристия. Но и сами мартирии сооружались по образцу богатых римских усыпальниц (см., например, храм св. Георгия, переделанный из усыпальницы гонителя христиан Галерия в Фессалонике. Выбор образца вполне логичный. Кроме того, круг символизировал небеса и ангельское циклическое время и, таким образом, круглый храм являл собою Рай на земле.

Купол над самой ротондой Анастасис был полукруглым, а камень с пещерой, где три дня на каменной же лавице возлежало нетленное тело Спасителя, был сверху накрыт, как зонтиком, восьмигранным куполом, опиравшимся на восемь витых колонок – вся конструкция вместе с приделом Ангела имела в плане прямоугольник – примерно по форме пещеры-Гроба.

Зонтичный купол над Гробом внутри ротонды, в свою очередь, был сооружен по образу Скинии – переносной палатки, где в ветхозаветные времена хранился Ковчег Завета со скрижалями. С апостольских времен на лавице в пещере, где три дня возлежало мертвое Тело Христово, совершалась Евхаристия (во времена гонений – тайно). Таким образом, скрижали Завета в Церкви Христианской заменяются Евангелием, Ковчег Завета – лавицей, на которой воскрес Христос, или евхаристическим престолом в алтаре христианского храма, где совершается Евхаристия, а Скиния в целом – Гробом Христовым, в котором и произошло Его Воскресение, образом, иконой которого служит алтарь любого христианского храма.

Еще с натуры рисовали константинов Храм художники, запечатлевшие его на евлогиях – ампулах для освященного масла или иконках-медальонах, которые паломники увозили домой из Иерусалима.

Несмотря на все разрушения и перестройки, случившиеся на протяжении истории, Храм Гроба Господня в Иерусалиме сохранил свою структуру – малый храм в большом, как микрокосм в макрокосме, и нынешний храм, построенный при крестоносцах, также являет собою большую ротонду, в центре которой Гроб Господень, заключенный в прямоугольный Кувуклий, а зонтичный купол в результате ремонта после пожара 1808 г. на средства и попечением Русского Царя приобрел вид традиционной русской луковки – но тоже с остроконечным завершением. Заметим, что внутренняя аркада Ротонды напоминает портик двора Иерусалимского храма.

Именно по образцу Кувуклия христиане стали возводить сень-киворий над престолом в алтарных апсидах храмов православного Востока, несколько упростив конструкцию – вместо восьми колонок-опор стали делать четыре, а «зонтик» часто приобретал вид полусферы или пирамидки. И тогда конструкция напоминает одно из чудес света – Мавзолей в Галикарнасе.

Именно так изображен престол, на котором в сцене «Причащение апостолов» совершает Евхаристию Сам Христос, в алтарной апсиде храма Св. Софии в Охриде (11 в.), и там же рядом, на боковой стене вимы – уникальный сюжет – «Литургия св. Василия Великого» с таким же киворием над престолом. https://sankire.ru/

Как видим, символическое изображение Храма Гроба Господня – как снаружи, так и внутри – появляется в восточнохристианском искусстве, начиная с 5-6 вв. и остается навсегда. 

Сербия, Метохия, Печ Патриаршая, церковь Богородицы Одигитрии, композиция «Причащение апостолов» в алтарной апсиде, роспись 14 в. Христос причащает апостолов под двумя видами раздельно, как на Тайной вечере, но действие происходит – символически – как бы внутри Гроба Господня, двухъярусной ротонды Анастасис. Теперь престол покрыт не траурной синей тканью-индитией, а пасхальной – красной.

И примерно у такого же алтаря с островерхим киворием причащает апостолов Христос на мозаике в апсиде Св. Софии Киевской.

На престоле лежат литургические принадлежности: крест, чаша с раздробленными частицами Тела Христова, звездица и даже копие (чаша с Кровью – в руках Христа справа). 

И те же литургические принадлежности находятся на престоле в композиции «Сретение» на одном из клейм Васильевских врат[1] 1336 г.

Пресвятая Богородица положила левую руку на грудь, как бы слагая пророческие слова старца Симеона в сердце Своем.

И именно ко Храму, изображенному в виде Гроба Господня или обычного восточно-христианского алтаря приносит Богородица Мария Своего Сына.

Причем, встреча со старцем Симеоном может происходить и под общим навесом, как на костяной пластике 10 в. (Диптих с двенадцатью праздниками, Гос. Эрмитаж)

…так и вне его.

Почему-то здесь (и на многих других иконах Сретения) Симеон изображен в кидаре – головном уборе ветхозаветного священника. Но это ошибка! Потому что Симеон не был левитом и вообще никакого отношения к Храму Иерусалимскому не имел! Он просто жил в Иерусалиме и пришел к Храму по велению Духа Святого, чтобы встретить новорожденного Спасителя, увидеть Которого ему обещал ангел, и он ждал этого момента целых 300 лет. И после встречи с Младенцем Христом старец Симеон уходит умирать. Нет, не ему суждено пролить кровь Христову. И не пророчице Анне, которая долгие годы жила при Храме – и тоже для того, чтобы увидеть Спасителя и умереть спокойно. Нет, эти двое последних ветхозаветных пророков лишь возвещают жертвенную смерть долгожданного Мессии, но и радуются Его приходу, более того – первые свидетельствуют о Нем. В этом, собственно, и заключается смысл праздника – в радости встречи рода человеческого со своим Спасителем. Но на лавице-престоле под куполом Храма сверху и на фасаде – кресты, указывающие на то, каким именно образом будет принесен в страшную Жертву Спаситель Христос.

Как мы уже говорили, Иерусалимский Храм в виде Кувуклия внутри новозаветного Храма Гроба Господня показан символически – в виде кивория на тонких колонках. И еще одна его особенность, указывающая именно на то, что это именно Кувуклий в Ротонде Константина, – свисающая с купола лампада, которая появляется на иконе Сретения, как мы видели, уже в 5 веке на мозаике в римской базилике Санта Мария Маджоре.

Таким образом, престол в алтаре православного храма являет собою Гроб Господень – место возлежания Его мертвого Тела и место Его Воскресения. И все иконы Сретения делают на этом акцент.

Посмотрим на персонажей иконы поближе.

Какие чудные лики! Все серьезны и задумчивы, похоже, пребывают в глубокой молитве.

Поистине фрески Нерези вызывают неподдельный восторг. А ведь раскрыли их из-под слоя живописи 16 в. не так давно. Жаль только, что сохранились они с большими утратами. Вообще произведений византийского сакрального искусства высокого качества сохранилось немало. Но фрески Нерези относятся к самым вершинам, каковых очень мало. И, глядя на них, и созерцая, и воспринимая в самое сердце, начинаешь понимать, что это вообще такое – восточно-христианская, православная иконопись, где художник является не просто талантливым человеком, но поистине собеседником Святого Духа, может быть, преподобным, как наши русские гении и собратья по цеху преп. Андрей (Рублев) и Даниил Черный, солунские мастера Евтихий и Михаил Астрапы, афонский насельник Мануил Панселин[1], митрополит Йован и немногие другие, отмеченные поистине Божиим даром, имена же их Ты, Господи, веси.

Мысль о том, что алтарный престол в христианском храме являет собою Гроб Господень, с особой силой проводит еще одна уникальная икона Сретения – миниатюра в Менологии Василия Второго, которая датируется первой четвертью 11 в. (хранится в Ватиканской библиотеке).

На этой миниатюре под куполом кивория изображен не только Престол, но и сам Гроб Господень в виде мраморного саркофага, по размеру рассчитанного на взрослого человека. На переднем плане – створки врат, и вся конструкция напоминает также темплон византийского храма с мраморными плитами по низу. За вратами виден также накрытый красной тканью престол, готовый принять Жертву. И Сам Богомладенец располагается на руках Матери полулежа, как бы уже возлежа на жертвеннике.

Здесь надо учесть еще и символику храма вообще. Известно, что храм – обычно четырехугольный в плане – является как бы моделью земли с небесной полусферой, опирающейся на четыре столпа. Поэтому небо обычно символизирует полусфера (в плане круг), а землю – квадрат или прямоугольник в плане. Таким образом, выходит, что вся земля – Гроб Господень, на которой он всегда – ныне и присно и во веки веков – продолжает приносить Себя в Жертву за жизнь мира. И сам мир стоит лишь до тех пор, пока на земле в православных храмах совершается литургия, пока Богородица Мария приносит в Храм Своего Сына – «Первенца из мертвых» (по слову св. Ап. Павла), а мы, грешные, приходим туда же, в Храм, встречать Его и принимать под видом освященных хлеба и вина.

В том же 11 в. были выложены мозаичные композиции в кафоликоне (соборном храме) монастыря Осиас Лукас в Фокиде. 

Мозаики в монастыре в Осиас Лукас на первый взгляд кажутся, как и росписи провинциальной Каппадокии, несколько примитивными, однако, простота эта, как и там, обманчива и таит в себе глубокие смыслы. Отметим, например, уникальную деталь: на самом «зонтике»-куполе золотом блистает еще один крест – процветший, имеющий вид символического Древа Жизни и намекающий на грядущее Воскресение Христово и вместе с ним – торжество жизни вечной.

Богородица Мария передает Своего драгоценного Сына Симеону прямо через алтарный престол, на который Он готов возлечь для жертвоприношения.

И буквально возлагает на алтарный престол Младенца Иисуса Его Пречистая Матерь на фреске в церкви Спаса на Нередице близ Новгорода, роспись 1199 г.[1]

Надо сказать, что в 12 в. эта логика привела к созданию литургической композиции «Мелисмос» – «Раздробление Агнца» или «Расчленение» – которая размещалась в центре апсиды: Младенец Христос возлежит на престоле, готовый к закланию. Это настолько страшно, что византийские отцы предпочли скрыть ее в алтаре, недоступном для мирян. Просто чтобы не смущать. Очень уж это напоминает обвинения ранних христиан в том, что они устраивали «фиестовы пиры». Но если мы верим в то, что под видом хлеба и вина мы принимаем реальные Тело и Кровь Христовы, то это, в общем, так и есть. И это надо знать и принимать, чтобы понять цену нашего спасения. Потому что цена эта, как мы уже говорили, – жизнь нашего Спасителя, Предвечного Младенца Спаса Эммануила.  

Композиция «Служба святых отцов»: в центре на алтарном престоле стоит дискос, где, как в яслях, под звездицей[1] лежит Младенец Христос – Агнец или жертвенный хлеб. Справа от дискоса жертвенная чаша – потир, до верху наполненная Его святой Кровью, пролитой за жизнь мира.

У престола стоят, как обычно, творцы литургии свт. Василий Великий и Иоанн Златоуст, за ними чередою идут свт. Григорий Богослов, Афанасий Александрийский и другие святители – по выбору заказчика росписей.

К началу 14 в. иконографическая программа алтарной апсиды византийского храма сложилась окончательно. Она отражает учение Церкви о Боговоплощении и добровольной Жертве Сына Божия Иисуса Христа за жизнь мира. Младенец Христос на жертвенном Престоле занимает центральное место в нижнем регистре, где святые отцы прошлого служат литургию вместе с ангелами и священниками земными. А выше располагается сцена «Причащение апостолов», где стоящий у алтаря под таким же киворием Христос-Архиерей раздает ученикам Свои Тело и Кровь, как причащаются внизу христиане – священники и миряне.

Обратим внимание: в обоих храмах индития на алтарном престоле, где Христос причащает апостолов на Тайной Вечере, и на престоле, где Он возлежит на дискосе Младенцем, – та же самая.

Как поет Церковь на вечернем богослужении в честь праздника Сретения,

Агнец и Пастырь. Приносящий и Приносимый.

У престола стоят, как обычно, авторы литургии свт. Василий Великий и Иоанн Златоуст, а на самом престоле под традиционным киворием возлежит Богомладенец Христос и там же стоят дискос и чаша с Его Телом и Кровью.

Но чаще Жертвенный Младенец изображался внутри чаши или на дискосе.

Жертва Христова открывает врата райские. А вся алтарная часть византийского храма мыслится как небесные обители, где ныне и присно приносится добровольная Жертва Сына Божия, где Великому Архиерею Христу в качестве диаконов прислуживают ангелы, а сослужат Святые Отцы вместе с нынешними, живущими на земле священнослужителями – и все это происходит в литургическом времени, вне земного линейного времени и трехмерного пространства. Именно этой мысли посвящена вся программа росписи алтарной апсиды.

Покровец на тельце Младенца по форме и узору почти точно повторяют прямоугольную книгу Священного Писания на престоле в композиции «Сретение», размещенной в люнете северной стены, примыкающей к алтарной апсиде этого небольшого храма.

Таким образом, иконография Сретения очень логично вписывается в общую стройную богословско-художественную систему, где все догматы связаны между собой и вытекают друг из друга, а все иконы в храме находятся на своих местах.

Иконы двунадесятых праздников, отображающие земную жизнь Спасителя Христа и Его путь ко Кресту и Воскресению, в том числе композиции «Сретение», часто располагаются в непосредственной близости от алтарной апсиды, причем, иногда «Сретению» уделяется особое место – на восточной стене. И тогда эта икона входит в общую литургическую композицию, и взоры молящихся во время службы устремлены именно на нее.

Так некоторое время назад выглядела алтарная стена храма Богородицы Эвергетиды (Благодетельницы) в Студенице (Сербия, роспись 1208-1209 гг.).

В этом храме сцена Сретения изображена по обеим сторонам алтарной апсиды, под сценой Благовещения. Таким образом, алтарь реальный – место принесения безкровной Жертвы – является эквивалентом, пространственной иконой обычно присутствующего на композициях Сретения кивория. Изображенное же над алтарным проемом здание (его еле видно) относится не столько к «Сретению», сколько к «Благовещению» вверху и символизирует предназначенность в Жертву Сына, о Котором только еще благовествует Марии Архангел.

У человека, выбивавшего насечки на фреске при поновлении росписи, похоже, не поднялась рука изуродовать лики.

После реставрации алтарная стена выглядит так.

Теперь сцена Сретения по сторонам от алтарной апсиды видна вполне отчетливо.

Иконостас с высоким крестом заменили на типичный византийский темплон[1], каковой был изначально (с 1208 года), и взору открылась вся красота алтарных росписей с их продуманной евхаристической программой.

Примерно такая же композиция – на алтарной стене церкви Иоакима и Анны в том же Студеницком монастыре, построенной и расписанной на сто лет позднее (в 1317 г.) по заказу краля Милутина известными художником Михаилом, сыном Евтихия Астрапы (ее также называют «Кралевой»).

Богородица Мария, Иосиф и пророчица Анна здесь стоят слева от алтарной арки, а вверху в люнете – «Благовещение».

Такое размещение праздничных композиций в храме у нас на Руси практически не известно, хотя когда-то оно было вполне традиционным.

Так же, на алтарной стене по сторонам от апсиды, размещена композиция «Сретение» в Кирилловой церкви в Киеве с росписями 12 в., где фрески сохранились еще хуже, однако, изображения вполне различимы.

Икона Сретения может располагаться даже на самом почетном месте – в люнете над алтарной апсидой.

Старец Симеон с Младенцем Иисусом на руках восходит по длинной лестнице к Храму-базилике, внутри которого располагается киворий-кувуклий – как и в реальном Храме Гроба Господня.

Но почему возникает этот мотив восхождения Симеона по лестнице? Может быть, это намек на то, что после долгожданной встречи со Христом старец, наконец, готовится покинуть этот мир и взойти на небеса, хотя на самом деле до Воскресения Христова и Его сошествия во ад (шеол) он должен будет пребывать там.

Размещение сцены Сретения на восточной стене, т.е. над алтарной апсидой, подчеркивает ее значимость.

Как видим, праздник Сретения считается в Церкви очень важным, и иконы его помещались в пространстве храма на самые значимые, видные места, в том числе на алтарную стену или в непосредственной близости от нее. 

Вот пример очень оригинального размещения композиции «Сретения» – прямо напротив «Благовещения», которое изображено в углах триумфальной арки алтарной стены. Почти зеркальное отражение намекает на мысль об исполнении ангельского пророчества о рождении Сына Божия.

Мозаики Палатинской капеллы в Сицилии, исполненные византийскими мастерами по приглашению норманнского короля Рожера. «Благовещение» на арке алтарной стены и «Сретение» на арке напротив. Как видим, композиции почти зеркальны.

Изображение Иерусалимского Храма, помещенное напротив христианского алтаря, т. е. с западной стороны, показывает, что время его ушло – вместе со старцем Симеоном и стоящей рядом с ним пророчицей Анной на стене сбоку. Так же сбоку – напротив Анны – стоит и праведный Иосиф.

Удивительно благообразен Иосиф в Палатинской капелле.

Интересная деталь: голубей он несет не в руках, а в клетке.

Именно потому, что эта деталь – редкая, на память приходят древние мозаики, где птица в клетке символизирует запертую в теле душу – идея несколько платоническо-гностического[1] плана, популярная, однако, среди ранних христиан, особенно в Египте, Сирии и Палестине.

Птица же свободная (душа умершая) уже покинула клетку и заняла свое место на ветвях райского дерева. Может быть, это намек на старца Симеона, которого Бог не желал забирать целых триста лет? Ведь смерть для него, действительно, была освобождением.

И не могу не показать Богородицу с Младенцем отдельно.

Какая красота! С какой любовью к Спасителю и Пречистой Матери Его выкладывал византийский мастер эти чудные мозаичные композиции!

Интересно, что Богородица Мария впервые видит старца Симеона и, однако же, с готовностью передает в его руки Своего драгоценного Сына. Очевидно, и Она Духом Святым почувствовала к нему расположение. А Младенец Иисус доверчиво и радостно тянет к нему ручки.

Точно так же – напротив «Благовещения» – расположена сцена Сретения в капелле Марторана в Палермо (мозаичные работы выполнялись, очевидно, той же бригадой византийских мастеров). Однако Иосифа и Анны здесь нет – не хватило места. Иерусалимский Храм здесь представлен в сокращенном варианте как традиционный киворий – образ константиновой Ротонды – другого Храма Иерусалимского, уже новозаветного и самого главного на земле. Архитектура храма диктует размещение евангельских сцен на поверхности стены.

Пониже в полуциркульном своде так же зеркально смотрят друг на друга композиции Рождества Христова – Отроковица Мария, только что ставшая Богородицей, со спеленутым Богомладенцем в яслях – и Успения, когда Пресвятая Мать и Дева закончила Свой земной путь; на иконе Воскресший Сын Ее держит Ее душу – в виде такого же спеленутого младенца. Так в четырех композициях рядом с алтарной апсидой показан земной путь Пресвятой Богородицы – от Благовещения через Рождество и Сретение к Успению, от обычной земной Девы к Царице Небеси и Земли.

И все иконы евангельских событий, где Мать и Сын связаны воедино, так же связаны единой композицией этого удивительного храма.

В архиерейском соборе Рождества Богородицы в пригороде Палермо – Монреале (мозаики также 12 в., но выложенные несколько позднее), также построенном при норманнских королях, – классическая византийская композиция Сретения на плоской стене в торце трансепта.

Композиция очень выразительна: такое впечатление, что старец Симеон буквально кладет Младенца Христа на престол.

Расположение колонок кивория с точки зрения пространственной геометрии совершенно невообразимо. Однако, мастеру важен не реализм, а необходимость показать самое важное действующее лицо события – Богомладенца Христа в центре композиции, иначе Он был бы плохо виден из-за колонны. И такое геометрически абсурдное построение кивория можно заметить практически на всех иконах Сретения, в том числе русских.

Но как же ловко мастера «выкрутились» с ответом на неудобный вопрос по поводу «нестыковок» со временем! Рождественские композиции просто разделили: в торце одного трансепта поместили сюжеты по Евангелию от Матфея («Поклонение волхвов», «Избиение младенцев», «Бегство в Египет» и т. д.), в другом – по Евангелию от Луки: «Сретение» поместили в нижнем регистре под «Рождеством» в пещере «Благовестием пастухам»; там же – «Преполовение» – беседа двенадцатилетнего Отрока Иисуса с иудейскими мудрецами в Храме Иерусалимском.

До так называемой эпохи «возрождения», несмотря на отпадение Римской Церкви в 1054 г., западное церковное искусство идет в общем русле с восточно-православной иконописью и если отличается, то не намного – византийские мастера часто приглашались для исполнения работ по благоукрашению храмов и их труды оказывали большое влияние на местное искусство.

В византийском стиле в 13 в. выложены мозаичные композиции праздников в алтарной апсиде церкви Санта Мария Маджоре (автор Якопо Торрити) чуть ниже конхи[1]

Здесь даже колонки кивория – витые, каковые и были, по некоторым свидетельствам, у оригинального кивория 4 в., и лампада, висевшая над Престолом-Гробом в Кувуклии.

По общей симметричной композиции похожа на нее замечательная мозаика Пьетро Кавалини 1291 г. в храме Святой Марии за Тибром (Рим), но исполнена вполне оригинально.

Мы уже упоминали, что на некоторых иконах Сретения киворий имеет двухъярусную конструкцию, т. е. повторяет форму не столько Кувуклия, сколько константиновой ротонды Анастасис снаружи. Причем, купол может быть как круглым, так и зонтичным, и четырехскатным (пирамидкой). Идея кивория как Гроба Господня и алтарного Престола, на котором совершается Евхаристия, т.е. Жертвоприношение Сына Божия, при этом сохраняется. Здесь главное – кубический или прямоугольный престол и некий навес над ним.

Геометрически киворий построен вполне реалистично, но Иосиф просто держит Богомладенца на руках, а не кладет Его на престол и не передает Матери из рук в руки.

Иногда к киворию добавляются закрытые (до поры!) дверки перед престолом – подобие византийского алтарного темплона с царскими вратами в центре.

Престол под киворием на иконах Сретения часто покрыт красной тканью – индитией, как в реальных византийских храмах. Красный цвет символизирует как Кровь Христову, так и Пасху, Воскресение Христово.

Работа приглашенного византийского мастера, роспись так наз. «монастырского типа»[1], т. е. очень простая, даже несколько примитивная, но очень выразительная.

Здесь старец Симеон снова не просто держит на руках, а как будто кладет Младенца на Престол – точно так же, как в далекой Сицилии, за тысячи верст от Русского Севера. Но можно истолковать его позу и как поклон Богоматери.

На фреске кисти Дионисия в храме Рождества Богородицы в Ферапонтовом монастыре – та же композиция, но фигуры расположены зеркально.

Композиция «Сретение» иллюстрирует Кондак 7 великого Акафиста Богоматери «Хотящу Симеону от нынешняго века преставитися...».

Также в акафистном цикле расположена икона Сретения в соборном храме Спаса Пантократора монастыря Высокие Дечаны в Сербии (Косово, роспись сер. 14 в.). Надпись читается очень четко.

Совершенно уникальная композиция – Храм Иерусалимский здесь показан в виде римской базилики с апсидой. Возможно, это воспоминание о храме Гроба Господня, построенного при императоре Константине и матери его Елене. И тогда ротонда Анастасис представлена символически архитектурным сооружением в виде дуги на колоннах.

Как мы уже видели, на иконах (мозаиках, фресках, костяных пластинках и т. д.) Сретения Богомладенец Иисус обычно сидит на руках Матери или же Симеона. Но есть и такие, где Она передает Его в руки старца, так сказать, из рук в руки, как на мозаике 7 в. в константинопольском храме Богородицы Кириотиссы.

Таковых изображений немного, но они также заслуживают внимания: ведь Богородица Мария передает Сына в руки старца Симеона, как самую большую Свою драгоценность. И снова Богомладенец Иисус как будто нависает над жертвенным престолом, готовый на него возлечь.

«Сретение Господне» – фрагмент большой композиции «Древо Иессеево» в нартексе. Всего в Дечанском храме три композиции «Сретения», и все разные. Похоже, здесь старец обратно отдает Младенца Иисуса в руки Богоматери, или же они вместе возлагают Его на престол.

«Сретение» – фрагмент эпистилия[1] темплона 12 в. из собрания монастыря св. Екатерины на Синае.

Обращают на себя внимания характерные для синайских икон золотые диски – символ божественного присутствия, наполняющей все пространство иконы благодати Св. Духа (божественных энергий).

Но на многих композициях, как мы уже видели, именно Симеон держит на руках Младенца Христа. И этот вариант композиции «Сретения» заслуживает особого внимания. Здесь может быть показана целая гамма чувств – как старца, так и Младенца. Богомладенец Иисус может безмятежно сидеть на руках старца, с любопытством его разглядывая или даже его благословляя крошечными пальчиками, как на фреске в Успенском храме монастыря в Мелетове под Псковом (фотография фрески и ее копия-реконструкция А. Овчинникова https://rah.ru/news/detail.php?ID=56992),

а может с беспокойством оборачиваться на Мать и даже с испугом тянуть к Ней ручки, как на утраченной фреске в церкви Успения на Волотовом поле (https://pravoslavie.ru/51541.html#image4602),

а может спокойно сидеть на руках Симеона, ища, однако, поддержки Матери.

 Итак, Младенец на руках старца.

Симеон здесь, скорее, суров и печален, предрекая Богородице, что оружие пройдет ей душу.

Совсем другой Симеон на иконе преп. Андрея Рублева в иконостасе Троицкого собора Троице-Сергиевой лавры. 

Какой радостью светится его лицо, когда он прижимает к себе Богомладенца!

В православном искусстве есть и отдельные иконы Симеона Богоприимца с Младенцем Иисусом на руках.

Вообще эта пара «старец с младенцем» сильно напоминает икону «Отечество»[1]

Даже намек на присутствие Св. Духа на иконах Сретения имеется – в виде двух голубков в руках другого, правда, старца – Иосифа.

И в связи с этим возникает логичный вопрос: почему в Священном Писании необыкновенных детей Бог посылает именно престарелым родителям – Аврааму и Сарре, Иоакиму и Анне, Захарии и Елизавете и т.д.? То есть тем, у кого рождение отпрыска по природе невозможно и является очевидным чудом – «идеже Бог хощет, нарушается естества чин».

Не потому ли, что облик старца человеческого напоминает описанный у пророка Даниила образ Ветхого Деньми, число земных лет коего счесть невозможно, ибо он вечен – существует вне времени. Но поскольку у людей принято изображать старца именно так – согбенного, седовласого[1] и с длинной белой же бородой, престарелый родитель на иконах и стал напоминать образ Ветхого Деньми человека – насыщенного именно днями и годами, которые в принципе сосчитать можно. Поэтому можно сделать вывод о том, что рождение необыкновенных детей у всех этих ветхозаветных супружеских пар прообразует земное рождение Сына Божия, долгожданного Спасителя мира.

Уникальная икона Авраама в нише-диаконнике скальной церкви Каранлик килисе («Темной») в Каппадокии, 11 в. Авраам здесь показан как прародитель Спасителя Христа по плоти: вверху «Тайная вечеря» как установление Евхаристии – таинства Тела и Крови; внизу «Спас Нерукотворный» как зримое доказательство Воплощения. И сам Авраам здесь как «образ одушевлен Царя Небесного»[1] – Ветхого Деньми (https://sankire.ru/).

И в паре земных родителей Богомладенца Иисуса Иосиф Обручник также обычно показан пожилым. Старец же Симеон напрямую являет собою образ Ветхого Деньми Бога Отца, будучи одновременно персонификацией Старого Завета, который радостно встречает и принимает на руки Новый Завет во плоти – Новорожденного Мессию-Христа, но затем покидает этот мир – его миссия на земле окончена, и он с готовностью уступает свое место, как Ветхий Завет уступает место Новому, а зима – весне.

В этом смысле Отроковица Мария является как будто исключением в ряду престарелых матерей. Но если иметь в виду, что Дева-Мать являет Собою не только образ Новозаветной Христианской Церкви, но также земной образ вечной – пребывающей вне времени – небесной Матери Софии[1], то все выглядит вполне логично.

Богословы толкуют событие Сретения как встречу Ветхого и Нового Заветов. На иконах обычно с одной стороны стоят старцы Симеон и Анна, представляющие уходящий Старый Завет, с другой – Богородица с Младенцем на руках и позади Нее Иосиф с голубями – эта группа представляет собою Завет Новый, наступающий. Если же вспомнить, что Симеон после знаменательной встречи уходит умирать, то здесь эти смыслы очевидны: Ветхий Завет уходит, как заканчивается старый год, и ему на смену приходит другая эпоха – эпоха Нового Завета, эпоха Мессии Христа, вступающего в земной мир Младенцем.

Но можно рассмотреть эту группу лиц и по-другому; мужи здесь представляют Старый Завет, а жены – Новый: Приснодева Мария молода, Анна – пророчица, т. е. заглядывает в будущее и его предвозвещает. Между ними – явившийся в наш мир и его линейное время, разрывая его пополам, Предвечный Младенец – Спас Эммануил.

Особого внимания заслуживает прекрасная фресковая пространственная композиция в храме Панагии Аракиотиссы в Лагудере на Кипре (роспись 12 в.), где Старец Симеон с Богомладенцем на руках также изображен отдельно.

Очень интересно и необычно расположение фрески с изображением двух последних ветхозаветных пророков в лагудерской церкви – на северной стене слева от иконостаса.

По земной логике Младенец Христос и взрослый Иоанн Предтеча, который, по Евангелию, старшего Его всего на полгода, не должны бы находиться рядом, на одной композиции; однако, дело здесь, очевидно, не только во временных аберрациях, но и в том, что художнику важно показать двух последних пророков Ветхого Завета, опознавших Сына Божия как Спасителя-Мессию (пророчицы Анны на этой фресковой композиции нет).

Причем, Симеон стоит к алтарю спиной, как бы отворачивая от него Младенца. Кажется, сейчас он выйдет с Ним в дверь, спасая Иисуса от Его страшной судьбы. Сам же Младенец беспечно, чисто по-детски болтает ножками, крепко схватившись за одежду старца.

Но тут же, на южной стене, икона Богоматери с Младенцем – так называемая «Страстная», т.е. с двумя ангелами, которые держат в руках орудия страстей. И мы слышим голос старца Симеона: «…и Тебе Самой оружие пройдет душу» (Лк. 2:35).

И еще одно пророчество о Спасителе, уже Самого Бога, обращенное к змию: «Он будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить Его в пяту…» (Быт. 3:15) и нежная детская пяточка, как бы нарочно выставленная навстречу врагу рода человеческого…

И, несмотря на все это, Богородица Мария несет Своего безценного Сына – туда, в алтарь, на престол. Ибо такова воля Божия – и воля Его, Сына.

Интересно, что фресковая Страстная икона Богоматери прямо под углом примыкает к образу Христа Элеймона («Милостивого») на столпе, как бы передавая Своего Сына – Ему же. При том, что Симеон как бы отворачивает Младенца от Богоматери Параклесис («Заступницы»), изображенной на алтарном столпе под углом к нему, но обращенной ко Христу Элеймону в молении за мир[1]. Но в целом две расположенные напротив фресковые иконы – Симеона Богоприимца и Богородицы тоже с Младенцем – образуют очень своеобразную пространственную икону «Сретения». Другой, отдельной фресковой композиции, посвященной этому празднику, в лагудерском храме нет.

Пожалуй, композиционное решение иконы Сретения в Лагудере – самое оригинальное из всех сохранившихся до наших дней византийских икон.

Но есть в византийских храмах и другие интересные и символически насыщенные примеры расположения икон этого праздника в пространстве храма.

Кивория-храма на этой композиции нет, и действие происходит во дворе на фоне храмового комплекса – причем, это может быть и старый Иерусалимский, постройки Ирода, и Константинов, с базиликой, где хранился найденный при императрице Елене Крест Христов. На алом фоне покрова-индитии на алтарном престоле отчетливо выделяется книга Священного Писания Ветхого Завета, а на руках Божией Матери сидит воплощенный Завет Новый – Спаситель мира Иисус Христос.

А такой трогательной юной Матери, пожалуй, нет больше ни на одной иконе Сретения.

Асимметричное размещение фигур здесь диктует форма предназначенной для данной композиции поверхности стены.

Мы уже видели расположение «Сретения» на алтарной стене храма, в том числе в люнете над апсидой. Но и в люнету, т. е. полукруг на боковой стене эта композиция также вписывается неплохо. Например, она может занимать половину люнеты.

В храме св. Димитрия в Пече (Сербия, Метохия, роспись 1345 г.) «Сретение» располагается справа от «Рождества» как продолжение евангельских событий; разделяет их окно – источник света.

Таким образом, композиция иконы часто бывает асимметричной. Хотя таковой она может быть и на обычной ровной поверхности стены в рамке с прямыми углами.

Такую же асимметричную композицию, разве что более растянутую, дает тот же художник в наосе того же храма в люнете под полуциркульным сводом.

И вновь Михаил Астрапа возвращается к подобной композиции «Сретения» в самом конце своего творческого пути – в росписях Успенского храма в монастыре Грачаница (Сербия, Косово, 1325 г.).

И снова – асимметричная композиция, хотя сама форма люнеты, казалось бы, диктует иное, симметричное размещение фигур.

На всех иконах «Сретения» кисти Михаила Астрапы Младенец Христос на руках Богоматери завернут в пеленки, хотя обычно Он одет по-взрослому – в тунику или рубашечку. Художник особо подчеркнуто, насколько же Он еще маленький и по-человечески безпомощный.

Фреска дошла до наших дней с большими утратами – к огромному сожалению, т. к. качество живописи в этом храме – исключительно высокое.

Работая в церкви св. Никиты Готфского в Чучере близ Скопье (Македония, роспись ок. 1315 г.), Михаил Астрапа из-за окна в центре люнеты изменил своей излюбленной схеме ассиметричного расположения фигур в композиции «Сретение». 

Но он по-прежнему изображает Младенца Христа, завернутого в пелены – это характерная особенность его «Сретения». И колонн на архитектурных сооружения в его композициях «Сретения» часто бывает семь: четыре колонки кивория и еще три где-нибудь сбоку. В церкви св. Георгия в Старе Нагоричино это очень хорошо видно, а в Грачанице седьмая колонка на здании слева, похоже, утрачена – или же седьмым столпом является Сама Богородица с Младенцем Иисусом.

В церкви св. Никиты некое причудливое архитектурное сооружение с колоннами располагается справа, за спиною Богоматери, которая является продолжением центральной колонны-столпа, а колонки кивория как бы «не считаются» – в буквальном смысле этого слова.

В любом случае мы можем говорить, что включение в композицию «Сретения» архитектурных сооружений с колоннами подразумевает именно строительство Храма Премудрости – Новозаветной Церкви, которая встречается ныне с Церковью Ветхозаветной, постепенно уходящей со сцены, уступая место Завету Новому – Новорожденному Богомладенцу Христу.

И, пожалуй, самой наглядной иконой в этом смысле является фресковая композиция «Сретение» в церкви Богородицы Одигитрии в Пече (Сербская Патриархия, Метохия, роспись около 1336 г.).     

Старец Симеон стоит на фоне храма, представляющего собою причудливое сооружение, накрытое традиционной «пирамидкой» Кувуклия, покоящейся на четырех колоннах. Слева к нему примыкает на первый взгляд ненужное здесь сооружение с двумя колоннами. Итого их шесть. Седьмая – Сама Царица Небесная с Предвечным Младенцем на руках. Общую схему этой иконы почти точно повторят в 16 в. новгородские иконописцы на иконе Софии Премудрости Божией[1]

Изображение Храма на иконах Сретения в храмах византийского мира сопрягается с окном довольно часто, тем самым показывая, что Храм также является источником света, но уже не обычного дневного, но вечного света Божия.

На фресковой композиции «Сретение» в церкви св. Николая Прилепского (Македония, Варош, роспись 1298 г.) – обилие красных тканей. Сама Богородица Мария – Царица Небеси и земли – облачена в ту же ткань, что развешена по небесам позади Храма-Кувуклия; более того, мафорий Ее буквально сливается с индитией на престоле, знаменуя принадлежность Ее как к энергийным небесам, висящим над землею и охраняющим людей от всякого зла, – собственно это и есть Ее священный Покров – так и непосредственную связь Ее с Христовой Жертвою на евхаристическом престоле. И цвет этот красный – цвет не только божественных энергий, но и самой Крови Христовой – в разных оттенках преобладает на этой замечательной композиции. 

И еще один простой, но наглядный прием использовали византийские художники, чтобы показать святость не столько Храма Иерусалимского, куда Святое Семейство приносит Младенца Христа на сороковой день после Рождества, сколько Гроба Господня, а также любого православного алтаря, где совершается Евхаристия. Очень интересное архитектурно-художественное решение: на месте престола под киворием здесь окно, а оно в храме есть источник света, точно по слову Христа «Я есмь свет миру».

Заметим, что окна и двери в храмах делались именно такой формы – с арочным завершением, как образ тварного мира – утвержденной на столпах небесной полусферы. А в древности любой проем в стене – и дверной, и оконный – мыслился как место перехода в мир иной (почему и не принято здороваться и прощаться в дверях – это грань между мирами). И свет извне мыслился как свет из мира иного, т.е. как свет Божий, нетварный. Так что все очень логично и наглядно.

На тридцать лет раньше расписан большой соборный храм Троицкого монастыря в Сопочанах (Сербия, роспись 1263-65 гг.).

Живопись этого храма отличается какой-то особенной утонченностью и благородством. Остается только горько сожалеть, что полностью утрачены фрески купола и верхней части апсиды, есть также утраты на сюжетных иконах. Но то, что сохранилось, вызывает не просто восхищение, но некое непередаваемое ощущение сопричастности к тому, что изображено на стенах. На многих сюжетных иконах мы можем наблюдать очень оригинальные композиционные решения. Символика этих деталей была понятна молившимся в храме прихожанам.

Мы уже видели на иконах «Сретения» изображение царских врат алтарного темплона. В Сопочанах царские врата – вход в алтарь как символ входа в Царство Божие – образованы двойным окном. Узорные мраморные панели темплона окрашены голубым, и вместе с неким арочным сооружением на заднем плане они образуют полный круг – небесную сферу, также символизирующую мир иной, божественный, вторгающийся в наш земной мир в знаменательные моменты исторического времени, а также в ходе литургии.

На заднем плане появляются также некие архитектурные сооружения, причем, «домик» справа имеет две тонкие колонки – такого же голубого цвета. Вместе с колонками кивория их шесть. Седьмая колонна – или столп – Богородица с Младенцем Иисусом на руках. И вся композиция в целом символизирует Храм Премудрости, предсказанный Соломоном (Притч. 9:1). Таким образом художник обозначает исполнение слов царя Соломона «Премудрость созда Себе Храм и утверди столпов седмь», которые византийское богословие толковало как пророчество о Боговоплощении и рождении Церкви христианской. 

Эту мысль подтверждает фресковая композиция внизу – «Преполовение» или «Отрок Иисус беседует с мудрецами» (Лк. 2:47-49). Как видим, действие происходит там же, в Иерусалимском Храме, куда Христос будет не раз возвращаться в течение Своей земной жизни – но уже не просто беседовать об основах бытия и небесной механике (о теме беседы упоминает апокрифическое Арабское евангелие Детства), но спорить с фарисеями, а затем изгонять из святого места торгующих.

Здесь группу мудрецов иудейских справа обрамляет портик из шести колонн, седьмой же Столп – Сам Отрок Иисус – восседает на троне посреди Храма.

И мы слышим взволнованные слова земных родителей Отрока: «Чадо, что Ты сделал с нами?...» и ответ Его: «Зачем было вам искать Меня? Или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?» (Лк. 2:47-50)

И в завершение нашего рассказа просто посмотрим на замечательные византийские фрески, в основном 14 века. Каждая из них по-своему уникальна, в каждой есть интересные детали, отличающие ее от других ей подобных. И каждая – результат труда и человеческого таланта, питаемого Духом Святым.

 Посмотрим – и просто полюбуемся.

Фресковая композиция довольно точно передает конструкцию Кувуклия: прямоугольный Престол, он же Гроб Господень, а над ним остроконечный шатер на колонках. Здесь, как и на многих других иконах Сретения, использован интересный прием: колонки кивория стоят не по углам престола, а сзади, чтобы видно было, что на самом престоле лежит книга Священного Писания, как это принято в православных храмах. Однако, общего впечатления конструкции кивория это не нарушает. 

Симметрия в античном искусстве считалась признаком космической гармонии, а в христианские времена – так же и идеального, т. е. райского устроения мира. Такого типа иконы напоминают классическую «геральдическую композицию» с Крестом или Мировым древом в центре и птицами (оленями, львами) по краям.

В качестве примера приведу очень типичный пример геральдической композиции, общепринятой в христианском искусстве как образ Рая – на торце саркофага 6 в. из равеннской базилики Сан Аполлинаре ин Классе.

Как видим, Крест – мировая ось – стоит на горе, из которой вытекают четыре райские реки. Крест также напоминает весы – на горизонтальные ветви часто подвешивались буквы А и Ω.

Так же и на иконах Сретения симметричного типа в центре композиции оказывается самое главное – жертвенный престол, куда суждено возлечь Сыну Божию, Который тоже оказывается в центре иконы. По краям же – христианские души, служащие Ему. Но в Жертву Он приносит Себя Сам.

Икона в эпистили темплона 12 в. в монастыре св. Екатерины на Синае практически пополам разделена колонкой кивория. Симметричные композиции, как мы уже говорили, удобно размещать на плоской стене в люнете – под арочным сводом.

Почти абсолютная, идеальная симметрия: линия центра идет сверху вниз по куполу кивория, через большую лампаду и книгу Священного Писания на престоле.

На фреске очень высокого качества и прекрасной сохранности много интересных деталей: расположение храма-кивория на фоне стены с аркадой, т.е. действие происходит во дворе ветхозаветного Храма Иерусалимского; в то же время лампада, свисающая из купола кивория, это атрибут Кувуклия, т.е. Гроба Христова и новозаветного алтаря. Купол, разделанный на «дольки», блестит серебром, и причудливо извивается, свисая с него, велум – точно из той же ткани, что и покров-индития на священном престоле.

Еще одна деталь, повторяющаяся довольно часто, – книга на престоле как знак передачи эстафеты от Ветхого Завета к Новому, а также исполнения пророчеств о Мессии. Текст на развернутом свитке пророчицы Анны читается по-славянски очень легко: «Сын Младенец небо и землю утверди».

Велум – алая ткань, протянутая по горизонтали в верхней части сюжетных икон, – играет не столько декоративную, сколько смысловую роль. Алый цвет небесного покрова символизирует небеса энергийные, иными словами – благодать Св. Духа или божественное присутствие. Исторически эта ткань имеет источником завесу ветхозаветного храма, отделявшую Святое Святых от Святого. В новозаветных христианских храмах такая же алая ткань висит в царских вратах темплона (иконостаса) и открывается в определенные моменты богослужения. И такая же алая ткань – индития – лежит на алтарном престоле, где совершается Евхаристия. Иконы «Сретения», где показан также алтарный престол, накрытый тканью-индитией, напоминают известное древнее изречение «что внизу, то и наверху».

Концы красного велума закреплены на крышах базилики и стенной башенки. Интересно, что на иконе отражена архитектура как ветхозаветного Иерусалимского Храма (каменная ограда), так и новозаветного константинова комплекса с базиликой, к которой примыкает ротонда Анастасис, как обычно, показанная в виде кивория.

Здесь алый велум проходит сквозь колонки кивория, указывая на то, что это именно Иерусалимский Храм с завесою, которая будет разодрана надвое в момент крестной смерти Спасителя.

На некоторых иконах «Сретения» завеса ветхозаветного Храма показана напрямую. Вообще приоткрытая завеса может указывать на некую тайну, связанную с изображаемым событием. Но завеса, раскрытая на две стороны, четко отсылает нас к описанию событий Распятия Христова (Мф. 27:51), когда разодралась надвое сверху донизу завеса в Иерусалимском Храме, закрывавшая вход во Святое Святых, тем самым давая понять, что отныне свободен вход к Богу для нового избранного народа – христианской Церкви.

Мы познакомились с иконами праздника Сретения, высоко почитаемого в византийском мире. Все они (за исключением костяных пластинок и синайских эпистилиев) размещены на стенах христианских храмов в самых священных местах – поблизости от алтарной апсиды и даже на самой алтарной стене. Созерцать написанную на доске праздничную икону на аналое или в составе праздничного чина высокого иконостаса, конечно, хорошо. Но видеть ее на стене храма, где она занимает предназначенное ей место в ряду икон других евангельских событий или в литургической программе росписей алтарной стены и апсиды, – совсем другое дело. Иконы святых в нижнем регистре, а повыше – праздников, где фигуры действующих лиц написаны примерно в рост человека, окружают молящегося со всех сторон, создавая совершенно особое ощущение общей со святыми молитвы, участия в событиях, изображенных на стенах и сводах храма.

Поэтому закончим мы сегодня наш разговор об иконографии праздника Сретения прекрасной композицией в храме Вознесения в Милешеве (Сербия, роспись 1228 г.)[1]

Здесь обращает на себя внимание не только удивительно живой и довольно крупный Младенец в белой рубашечке и штанишках на руках Богородицы, но еще напоминающая древнюю Сивиллу пророчица Анна – с воздетою рукой и несколько изогнутым телом, как бы в пророческом танце – редкая, но очень выразительная деталь.

Композиция размещена на западной стороне двух боковых пилонов наоса прямо напротив композиции Благовещения, как в двух малых капеллах Сицилии; при этом получается очень интересный эффект – молящиеся в храме стоят как бы между Богоматерью и Симеоном (или проходят между ними) занимая место храма (1 Кор. 6:19) и становятся не только свидетелями, но и участниками священного действа.

И в этом – самая главная идея православного богослужения вообще – не просто стоять в храме и молиться, но и присутствовать при всех вспоминаемых евангельских событиях, и участвовать в них, и молитвенно сопереживать. То есть мы, как в древности, становимся участниками священной мистерии. И если и нам «оружие пройдет сердце», как предсказал Богородице праведный Симеон, то и исцеление от этой раны будет благодатным.

А пока мы прощаемся с зимними праздниками и начинаем готовиться к весенней, пасхальной радости.