«Безумные леса» Мирчи Элиаде
Львиная доля в трудах Мирчи Элиаде посвящена проблеме времени. Мучительный «террор истории», налагающей на человека узы мирского времени, и блаженство времени священного, сопряженного с вечностью — вот два полюса, между которыми искрила мысль профессора. В прозе Элиаде эта тематика начала проявляться в конце 30-х и достигла апогея в послевоенные годы. Возможность вырваться из исторической колеи, ведущей сквозь страдания к смерти, вернуться к истокам в поисках полноты и совершенства проходит через его рассказы и романы красной нитью.
«Никому я этого не говорил, а тебе скажу: все дело во Времени. И нужно искать выход сейчас, пока мы молоды. Как спастись от Времени? Как выйти из Времени? Посмотри хорошенько вокруг себя: нас окружают знаки. Верь в них — и следуй им».Купальская ночь», пер. Ю. Горноскуль
Именно поэтому локусы, где героев настигает судьба, требуют повышенного внимания.
Лес — один из ключевых образов для понимания мира Элиаде. Будь то бескрайние горные леса, лесопарковая зона в пригороде Бухареста или даже заброшенный приусадебный парк, это всегда пространство, где время сворачивается, устремляясь к истокам. Ведь как одиночное дерево считается мировой Осью, небесной Лестницей, так и лес представляет собой мировой Центр, где все спаяно в совершенной, «райской» полноте.
В румынском языке имеются три слова, обозначающие лес: codru, pădure, orman.
Codru обычно упоминается в народных песнях и колиндах — это дремучий лес, враждебная человеку глухомань, где петух не поет, поп в колотушку не бьет, топор не стучит, печь не шкворчит и так далее. Иными словами, это пространство, не знающее рукотворного порядка, хаос. Именно туда в заговорах отсылают болезни, и тот же дикий лес упоминают в своих колиндах колядники, якобы ходившие за тридевять земель; девушки ищут в нем мандрагору, а парни — подходящее деревце для обряда венчания со смертью. Такой лес отождествляется с потусторонним миром, а уход в него — с хождением на «тот свет». Неслучайно Элиаде выбирает этот вариант, когда речь идет о смерти в мирском понимании. Ведь смерть предполагает воссоздание изначальной целостности в вечности, то есть в вечнозеленом лесу. Что важно, герой никогда не уходит туда один — его уводит возлюбленная женщина, с которой он не может соединиться при жизни. Так уезжает в лес герой рассказа «У цыганок», сопровождаемой своей суженой; так умирает на лесной тропе герой в «Трех грациях».
Потустороннее пространство леса предполагает, что в нем происходят чудеса — а концепт чуда, то есть иерофании, является одним из столпов в мыслетворчестве Элиаде. Но чудо, как правило, закамуфлированно, и задача героя — не пропустить его, не пройти мимо, открыть для себя. Для чудес в повседневном Элиаде обращается к одному из своих любимых локусов — лесопарку Бэняса на окраине Бухареста. Это не дикий лес; он имеет определенные размеры, что отчасти соответствует слову pădure, он тянется в окрестностях города (Космоса) и уже тронут рукой человека. Но свою таинственную сущность он от этого не теряет. В таком лесу можно встретить «небесную» супругу и прозреть собственную смерть, то есть переход в желанное состояние первозданной полноты:
«Я была уверена, что ты придешь. И ждала под тем старым деревом у ручья. Пахло мокрой опавшей листвой… Я узнала тебя издали. Сердце билось так сильно, что меня даже пробрал испуг — а вдруг ты тоже услышишь. Но я сделала вид, что не заметила тебя, что я где-то глубоко в своих мыслях…«Купальская ночь», пер. Ю. ГорноскульМне так тягостно, когда ты не со мной, а в миру! Тогда я теряю тебя. Стоит тебе очнуться — и ты забываешь обо мне. А я люблю, когда мы вдвоем, здесь, во мгле, среди деревьев, совершенно одни! В лесу я точно чувствую, что ты мой. Ведь здесь я обрела тебя заново — в лесном сумраке, под кронами…»
Встреча пары в лесу происходит в священном времени, где мирское отменяется, где происходит распад и слияние. Случившись однажды, такое чудо бередит память героя: он ностальгирует по этому райскому состоянию и всю жизнь возвращается к нему мыслями, пытаясь его осмыслить, дать интеллектуальную оценку. На этой идее основан и роман «Девятнадцать роз» с роковой встречей в домике лесника, в старом трансильванском лесу. Но если главному герою, А.Д.П., в итоге удается совершить переход и исчезнуть в лесной утробе, вырваться из истории, то для его спутника, рассказчика, чары развеиваются — и его находят на обочине в невменяемом состоянии. Ведь этот лес существует закамуфлированно; в исторической реальности он вырублен 20 лет назад. Недаром лес традиционно ассоциируется с лабиринтом — достичь его центра, пройти инициацию и причаститься вечности могут только избранные.
Бред, умопомрачение, расстройство памяти, сумасбродные выходки не случайно упоминаются в связи с лесом. Это пространство предполагает распад любой формы, в том числе и ясной мысли. В романе «Девица Кристина» перед тем, как иррациональное возьмет верх над рассудком, один из героев рассуждает о местном ландшафте:
«…или как будто гниют целые леса, где-то далеко-далеко, а ветер доносит до тебя этот запах, непередаваемый и в то же время банальный. Его скоро узнаешь из любого места… Когда-то и здесь были леса. Леса Телеормана…»«Девица Кристина», пер. А. Старостиной
Речь идет о древнем топониме Телеорман, который переводится как «безумный лес» (а слово orman до сих пор используется в региональных говорах). Лес отменяет разум какой таковой, расчеловечивает и вселяет ужас, который неотъемлем от переживания нуминозного опыта:
«А лес — он, знаете ли, наводит страх, он с ума может свести… Если бы не Дунай, люди в здешних краях потеряли бы рассудок. От этого страха никто не свободен. Слишком много растительных жизней, и старые деревья слишком похожи на людей, на тела человеческие…»«Девица Кристина», пер. А. Старостиной
Откат в первозданное предполагает также оргиастический хаос. Элиаде не раз объяснял смысл оргии: это «символическое воссоединение с первозданной нераздельностью; она реактуализирует “беспорядок”, “целостность” перед Созданием, космическую Ночь… откуда берет начало уже распознаваемая жизнь и откуда происходит Космос». По этой причине лес представляется как место, располагающее к любовной оргии, блуду, о чем тайно мечтается героям:
«И что совершалось в этом укромном месте под прикрытием густой тьмы?.. Ему было стыдно своих мыслей, и в то же время брала досада на робость собственного тела. Весь лес был пронизан теперь разгулом плоти, обдавал испариной обнаженных тел. И под каждым кустом переплелись в объятиях пары».«Змей», пер. А. Старостиной
Если образ леса в принципе универсален, то при выборе деревьев Элиаде явно исходит из румынской традиции. Например, вышеупомянутый лес, вырубленный 20 лет назад, в котором герой проводит Рождество со своей суженой и впоследствии исчезает, называется Алунар. Название отсылает к лещине (alun), образующей подлесок, которая известна своими магическими свойствами. Прут либо посох из лещины — ключевой атрибут в обряде рождественского колядования. Более того, лещина используется в любовных заговорах, то есть помогает образовать пару.
Более ярко эротическая подоплека выражена в орешнике, чьи заросли окружают дом цыганок, бордель («У цыганок»). В румынской традиции орех связан с половым актом и оплодотворением, что сообщает ему определенную роль в ритуалах перехода (особенно в свадьбе). И действительно, в этой обители блуда герой неожиданно встречает женщину, с которой судьба разлучила его десятилетия назад. Встреча эта, соответственно, предвещает свадьбу-смерть, в ходе которой герой теряет память, поскольку его буквально выбрасывает из мирского тока времени.
Очень впечатляющий образ вечной пары, стоящей в сакральном пространстве, выстраивается при помощи липы:
«А теперь самое важное, не упустите. Передайте ей, что липа, наша липа в Яссах, что ее было достаточно. Что та ночь, когда мы стояли под ней, есть и будет нашей ночью на веки веков. Что эта липа никогда не отцветет. Просто не сможет отцвести. Она наша, а все, что наше, все вне времени, все нетленно…».«Иван», пер. А. Старостиной
Несомненно, здесь мы видим и общеевропейскую символику липы, дерева любви, и отсылку к поэзии Эминеску, у которого девушка встречает суженого под цветущей липой (“Povestea teiului”). В народных румынских представлениях липа ассоциируется с вечной весной, и, конечно же, с женским началом.
Схожей символикой обладает и акация, чьи цветки сладко благоухают, а древесина не подвержена гниению. Это дерево Элиаде использует как символ бессмертия: в романе «Девица Кристина» усадьбу окружает старый парк с акациями, и дом стоит, «будто вынутый из времени», пока в нем заправляет стригой, не знающий смерти и покоя.
«Было бы ужасно не знать покоя!» — восклицает офицер из рассказа «Иван», в котором Элиаде разворачивает цепь перерождений. Акация присутствует и здесь как символ бесконечного цикла: в ее тень солдаты приносят умирать раненого Ивана, под ней они копают яму — и в той же тени акации главному герою мерещатся другие могилы. Иными словами, это одна бездонная могила для всех под одним деревом, растущим в центре Мира.
Смерть под деревом, по которому душа восходит в мир иной — мотив типичный для румынской мифологии; он отражен и в похоронной обрядности. Но это может быть гибель в любом смысле. С понятием доли и погребальной тематикой в Румынии устойчиво ассоциируется ель. Именно это дерево выбирает Элиаде в ситуациях драматических. Например, противоестественный раскол «небесной» пары происходит у рождественской елки («Свадьба на небесах»). В новелле «Инкогнито в Бухенвальде» срубленная ель знаменует разрушение микрокосмоса (рушится мировая Ось, а в реальности сносят дом) и смерть героя. Смерть, конечно же, приходит в облике женщины:
«…он осознал, что ель перед домом тоже исчезла: ее срубили и даже попытались выкорчевать корни, правда, безуспешно.«Инкогнито в Бухенвальде», пер. Ю. Горноскуль— Я знала, что ты здесь, — раздался позади него голос Марины. — Я проходила здесь сегодня утром, когда рубили ель… Надеюсь, ты не жалеешь?»
Таким образом, лес в творчестве Мирчи Элиаде представляет собой дотварное пространство, в котором царит хаос. Здесь исчезает мирское время, что неотвратимо сопровождается безумием и мощным эротическим импульсом, и наступает священное время с его совершенной целостностью. Попадает ли герой туда разово или окончательно уходит в лесной мрак, он всегда переживает опыт встречи с нуминозным. По большей части в прозе Элиаде герой проживает этот опыт со свой суженой. «Небесный» брак с предназначенной женщиной знаменует и смерть, и возвращение в «райское» состояние андрогина.
Изначальное святилище, лес неподвластен исторической действительности. Наоборот, он налагает на нее свой отпечаток. Ведь, как утверждал Мирча Элиаде, «даже когда сходят вековые леса, места остаются зачарованные. Это наверняка…»
Комментарии (0)