Христианство, язычество и не христианство.

В середине XVIII века берет свое начало время т.н. «позднего языческого ренессанса». Уже тогда появлялись такие фальсификаты, как «Поэмы Оссиана» шотландского поэта Джеймса Макферсона, а чуть позднее уже в конце XVIII и начале XIX в. — псевдоязыческие тексты Александра Сулакадзева («Гимн Бояна», «Вещания славянских жрецов», «Лоб Адамль», «Удотрепетник», «Оповедь») и знаменитая фризская «Хроника Ура-Линда» Корнелиуса Овер де Линдена. Но и среди добросовестных людей и искренних христиан романтика, навеянная мотивами дохристианской традиции Европы, заявляла о себе громогласно через произведения великого Рихарда Вагнера. Эти «доброкачественные языческие симпатии» мы можем проследить до Нового времени и, собственно, до самого Джона Р. Р. Толкиена.

При этом стремление к индоевропейской архаике и эстетике дохристианской традиции у Толкиена прочно увязаны с доктриной монотеизма. В интервью Д. Геррольду на радио BBC 4 (1971) Дж. Р.Р. Толкиен отвечает на прямо заданный вопрос:

Г: - Где Бог во «Властелине колец»?

Т: - Он упомянут один или два раза.

Г: - Является ли Он единым…?

Т: - Да. Единым, да.

Г: - Вы верующий? Т: - О нет, я римо-католик. Набожный римо-католик.

Быть не верующим, а набожным человеком (пусть и римо-католиком) в современной псевдохристианской Британии – это значит иметь то же самое умонастроение, что позволяет ходить на причастие в России. Но, сейчас речь не об этом…

Тот же самый изначальный индоевропейский монотеизм мы находим и у автора «Хрники Ура-Линда»: «Вральда является древнейшим всех, превы­ше всякой древности, ибо Оно сотворило все вещи. […] Вральда является единым всемогущим Существом, а любая другая власть происходит от Него и возвращается в Него же. Из Вральды исходят все силы, и все силы возвращаются к Нему. […] Вместе с Великим Юлом все сотворенное превращается и из­меняется. Но лишь Добро является непреходящим. […] Поскольку же Оно пребывает в неизменности, Оно пред­ставляет собой единственное Бытие, для которого все осталь­ное— видимость (иллюзия)».

Об этом необычном для современности сочетании, которое может быть обозначено, как «языческий монотеизм»,  мы подробнее поговорим ниже, пока же заострим внимание на самой этой тяге к реанимации дохристианской традиции.

Яркой иллюстрацией этого феномена может послужить книжка Д.С. Мережковского «Смерть Богов. Юлиан Отступник». Самое интересное, что наш русский автор очень добросовестно отражает в повести исторические реалии, которые мы находим, например, у Либания («Надгробное слово по Юлиану»). Но очень важна вот какая констатация. Дело в том, что сам Либаний был учителем св. Иоанна Златоуста, и более того, известен его предсмертный ответ на вопрос «Кому ты поручаешь свою школу?»: «Златоусту, если бы его не похитили христиане». И раз уж мы упомянули императора Юлиана, то следует вспомнить вот такой интересный факт. Когда Юлиан решил организовать процессию во славу Диониса, то увидел нелепый карнавал пьяной толпы. Тогда он понял, что солнце язычества зашло, и плакал в уединении. На вопрос одного из приближенных, – «Что именно эго огорчило? – император указал на древнюю фреску с изображением величественного праздничного шествия. «Вот этого я хотел…» – сказал он. Уже тогда, для него, этот ментальный стресс аккультурации выступает в виде внутреннего душевного конфликта языческого и иудео-христианского, поли- и монотеизма. Не выходя за рамки самой индоевропейской дохристианской традиции, мы можем сформулировать ту же тему, как противостояние богов и титанов (у греков), дэвов и асур (у ариев Бхараты), асов и инеистых великанов (у германцев).

Говоря языком отвлеченно-философских аллегорий речь идет об одной и той же драме противостояния «хтонического» и «уранического», но кодифицируемого уже не как противостояние индо-европейского политеизма и иудео-христианского монотеизма, а конфликта который разыгрывается уже внутри самого языческого политеизма. В плане человеческой экзистенции эта драма раскрывается как непримиримая ноуменальная война между «сыновьями Отца» и «сыновьями Матери», и часто эта война происходит как на сцене мировой политики (противостояние государств), так и внутри отдельно взятого человека. Это безусловно настораживает. Ведь речь может идти о чем-то парадигмально-антропологическом в самом фундаментальном смысле.

Это противостояние, распознанное нами внутри самой языческой традиции, обостряется с приходом новой или обновлённой веры. В этом случае с  язычеством всегда происходит одно и тоже. Оно превращается в языческий сатанизм. Так происходит в силу единого механизма. Жрецы «светлых», «небесных» божеств уходят, но колдуны остаются. В одном случае их, как правило, физически уничтожают. Так произошло, например, с «бем» – священством народа калашей в северном Пакистане. В другом они становятся православными священниками. Так, например, произошло с  «картами» у народа мари.

Понятно, что занимающиеся колдовством дехау у калашей или марийские поклонники кереметя, у нормальных язычников, в нормальные времена вызывали отнюдь не восторг, а по меньшей мере тревожное опасение. К ним, безусловно, относились с напускным уважением, но не потому что любили, а потому что боялись. И, понятно, что благопристойному язычнику общение с подобными персонами было не к лицу. У современных неоязычников конечно всё иначе, оставляем это на их совести.

Выше мы сказали об идейном противостоянии политеистического и пантеистического язычества иудео-христианству. Само по себе «иудео-христианство», как некая формулировка, принадлежит греко-немецкой философской мысли. В свое время её в полной мере наследовал Е.В. Головин. Для него не существовало иного христианства. «Христианство» Головина – это историческая универсализация верхозаветного иудаизма (при этом совершенно нелегитимная с т.з. самого иудаизма). Понятно, что в случае Православия мы встречаемся с чем-то принципиально иным. И, то, что касается русской религиозной мысли (к настоящему времени в значительной мере утраченной), то здесь мы чаще сталкиваемся с войной «богов и титанов», как противостоянием собственно Православия тому самому западному иудео-христианству, что равнозначно «логосу Кибелы» (в терминологии А.Г. Дугина) и его языческому аналогу –  титаническому началу. Другими словами, всему тому, что утверждает  торжество историцизма в Традиции над её метафизикой и ведет к различным формам «арианского безумия», вплоть до возникновения квази-протестантских тоталитарных сект. Эта та самая концепция, на брань против которой Господь привел на I Вселенский собор величайших святых – Николу Чудотворца и Спиридона Тримифундского. Именно им надлежало отстоять Истину Православия – рационально-непостигаемое учение о Святой Троице и Божественной природе Христа.

Этот конфликт продолжается на протяжении всей истории человечества. Титаны всегда меняют маски, но остаются верны своей сущности – свинцовой тяжести торжества дольнего мира над небесным световым Логосом. Война принимает разные формы, но цели её остаются неизменными – уничтожить в людях то, что отличает их от животных – способность познавать Божество. Чем дальше человечество отдаляется от своего Истока, тем более помрачается сияние вершин Олимпа, и тем более он становится похожим на свое отражение – тусклые фасцинации внешней тьмы Тартара. Ибо и тьма  способная сиять, переливаясь степенями умаления Света. Об этом хорошо в своё время поведал Гейдар Джемаль, приведя аналогию черного листа бумаги, в центр которого капнули ещё более чёрными чернилами. Бумага в сравнении с чернилами куда более светлая и на их фоне может имитировать иллюзорный свет. И этот свет единственный, который способен лицезреть современный мир. Это во-первых, а во-вторых, если раньше культы, в которых промыслительно приоткрывались Логос и Его теневой дубль могли открыто противостоять друг другу, то сегодня речь идет уже не столько о противостоянии с тем, что идет из-вне; но с тем, что несёт в себе сама наша православная Традиция, как раны своего многовекового искажения. К сожалению или счастью эта ересь ещё не институализировалась и проявляет себя в лице некоторых (сегодня уже, чаще беглых) богословов.

Бытийная история иудео-христианства разворачивается в рамках жесткой оппозиции между Божественным первопринципом и множественностью вещей. Принцип Единства, вынесенный за рамки видимого мира, в область чистой метафизики, не может быть определен по отношению к миру иначе, как через категории отрицания. Иудео-христианство ничего не может знать о Нём, уже потому, что сам Он в оптике такой концепции – есть отрицание любого утверждения. Но раз речь идет о Священной Традиции, то, разумеется, в ней Единый мыслится, ещё и как первичный по отношению к творению. Это означает, что само творение становится чистым отрицанием Бога, и мир уже не подобие, а лишь пустой образ Абсолюта. Он –  то, что не является Им. В этом трагедия т.н. "авраамических" доктрин. Следует сразу оговориться, что сам этот термин неудачен т.к. собственно Авраам к данной доктрине отношения не имеет никакого, поэтому, думаю будет уместно не следовать «привычке большинства»; а сразу заменить его на термин «дуализм». Что мы здесь имеем ввиду? В оптике такой концепции, Божественное мыслится сугубо апофатически, и человек выступает, как тот, кто отрицает Бога, а Бог – тот, кто отрицает человека. Каждому понятно, что такая метафизическая система, тяготеет к забвению далекого, максимально метафизически удаленного Божества, и далее, в своем логическом развитии, способна породить лишь секуляризированный мир потребителей материальных благ и кроме них Ничто. Тот мир, в котором мы живем сегодня. И хотя, этот мир отрицает само понятие Бога, представляя только матрицу бесконечной метаморфозы, замкнутую на самой себе (реальность пост-модерна), тем не менее, именно дуалистические культы наиболее востребованы, потому что именно они наиболее комплементарны современному миру.

Самое время вспомнить о Начале досократиков, которое являло античных богов в их Непотаенном (греч. A-leteia). Собственно, Непотаенное и есть это Начало, или то, как оно являет себя в мире и через мир. Ибо такой мир, мир в котором правит Начало – это мир живой, потому что он мир живых. В оптике такой Традиции мы не можем утверждать Первопринцип, как единицу, противопоставляемую двойке. Первопринцип превышает единство и множественность, находясь по ту сторону привычных дефиниций. На наш взгляд – это и есть «пре-существенная, пре-божественная и пре-благословенная Троица», самая высшая Причина, превосходящая даже отсутствие бытия (не-бытия, ни-что), «Божественная Мгла», о которой говорит Дионисий Ареопагит.

Чтобы лучше пронять инаковость Православия от креационистких дуалистических доктрин поговорим об отличие иудео-христианской и языческой алхимии. Что касается иудео-христианской (жёстко монотеистической) алхимии, то Е.В. Головин в одной из своих лекций так описывал данную проблематику: «монотеистическая культура основана на Едином, во главу угла ставится Первоединое, Абсолют. Все мы привыкли к той культуре, где мужское Первоединое идет фаллическим темпом вперед в духовную, душевную, материальную материю. И когда иссякает фаллическая энергия Первоединого, то мы получаем то, что сейчас имеем». В географическом аспекте та же парадигма находит воплощение в особых моделях сакральной географии, которую мы находим, например, у исландского алхимика Арне Сакнуссена (XVI в. по Р.Х.). Головин, говоря о Сакнуссене, писал так: «Он рассматривает Север, Норд, как магическую точку, от которой расходятся линии, подобные перьям веера. Звезда Арктур или Полярная Звезда, является тем средоточием, той универсальной жизненной константой, которая держит этот веер на себе. Представьте себе, что перья этого веера потом расходятся на Юг и в Ночь».

Уходя «на Юг и в Ночь» эманации Абсолюта растворяются, меркнут и, наконец, когда начинается наша эпоха, почти полностью иссякают: «Мы живем в эпоху постмодерна, где искусство кончилось, поэзии нет, живописи нет, культуры нет. Это можно сказать о всей белой цивилизации. Абсолютно понятно, что происходит – иссякла кровь мифа, поэтому искусству не к чему больше обращаться и, соответственно, нечем жить [...] Все, что мы видим на протяжении второй половины двадцатого века и начала двадцать первого ни в коей мере не может утешить. Закат Европы всё колоритней. Уточним, патриархальной Европы, которая усвоила женскую ориентацию и женский модус бытия».

На другом полюсе находится алхимия античных мистерий. Так или иначе, но основным содержанием всех их является манифестация логоса Диониса, «страдающего бога». Дионис двойственен, он занимает среднюю позицию между 1 (принцип единства) и 3 (принцип множественности). Он и есть основание для Мистерии Перехода, необходимое условие трансмутации существа, и Он составляет, собственно, основной нерв алхимии, её цель и её путь.

Но именно Православие не является в строгом смысле монотеизмом. Да, оно несет в себе утверждение о Едином Божестве, но также и признаёт Его множественность, поскольку троичность – это самая простая, архетипическая форма множественности. И эта множественность затем продолжается в неисчислимых «богах по Благодати» – христианских святых. В другом аспекте мы не можем признать христианство чистым креационизмом, т.е. доктриной в которой Бог разно-сущностен с творением, и это творение  появляется по воле Бога из ничто. Да, православие утверждает, что Бог не породил мир из себя, но сотворил его из ничто. Но при этом так возлюбил мир, что сам воплотился как Бого-человек, «неслиянно и нераздельно» соединив в себе обе природы – Нетварную (Блжественную) и тварную (человеческую). Это учение правильнее было бы в философской редукции обозначить, как панентеизм (от греческого πᾶν ἐν θεῷ, «всё в Боге»). Панентеизм не отрицает Бога как Личность, но одновременно настаивает на пребывании мира в Боге (о-Боженном мире) и т.о. не является не креационизмом, ни пантеизмом, но выражением совершенно особого, и не сводимого ни к чему кроме себя самого концепта. 

Возвращаясь к вопросу о «великом магистерии» следует сказать, что языческая алхимия исключает в творении элемент смерти, истолкованной как полное, необратимое уничтожение. В мире, где «все полно богов» иначе быть не может, ибо Бог не может умереть. Возможна лишь смена формы, мета-психия, но не уничтожение. Напротив, в Ars regia, прямо или опосредованно основанном на монотеистической модели, точка смерти – элемент необходимый, важный и неодолимым. Его нельзя избежать, обойти, закрыть на него глаза. Смерть настигает каждого неотвратимо, мучительно, тотально. Христианство, разумеется, настаивает на смерти, именно не как греческое танатос, понимаемый как «исчезновение из поля зрения» или иллюзию со сменой внешней формы неповторимого существа. В христианстве смерть – тотальное уничтожение. Но! И воскресение также тотально, совершенно и опытно постижимо. В этом видится несоответствие христианства дуалистическим доктринам. Поэтому на наш взгляд, критика Е.В. Головина в отношении иудео-христианства проходит мимо Православия, даже если сам он считал иначе.

Это всё более - менее понятно. Существенно то, что на определенном историческом этапе происходит катастрофа. А именно придание спагирии (предшественница современной химии), спиритуального аспекта и превращение её в черную магию. Причина этого –  умаление Божества через Его удаление от мира. Говоря иначе, замена «Двойного», бога-андрогина  Диониса на Титана. По существу, это является подменой Бого-человека на «просто-человека». И именно это ведет мир к «новому обожению творения» (со знаком «–») или спиритуализации творения снизу.

В одном из старых интервью Е.В. Головин задается вопросом: «Так ли уж несоединимо магическое мировоззрение с позитивистским?». Указывая на начало момента торжества позитивистского гнозиса над магическим, и приурочивая его ко временам «придворного мага королевы Елизаветы» – Джона Ди; этот автор замечает следующее: «Есть серьезные основания считать современную науку очень точным продолжением черной магии, только если убрать из черной магии ее спиритуальный аспект. […] Если убрать все это у Роджера Бэкона, Альберта Великого и Парацельса, то мы получим весь инструментарий современной науки».  Отстранение от дел Бога-Творца и торжество Великой Матери приводит к тому, что в терминологии А.Г. Дугина зовется доминацией «Логоса Кибелы». Отныне только нижний уровень мироздания (всегда кодифицируемый в Традиции женским образом) довлеет в описании мироздания. Благой Отец, отстраняясь от дел мира, скрывается в недосягаемой высоте. Для нас существенно то, что это сокрытие Бога в трансцендентном, его максимальное удаление и отчуждение от человека, происходит одновременно с тем, что мы можем назвать «новым обожением творения», под которым подразумевается приписывание качеств Абсолюта бездушной материи. Отныне сама Вселенная или «Мать-природа» выступает как несотворенная, вечно-существующая, всё-решающая. По существу речь идёт о новом монотеизме в центре которого стоит женское божество. Мать-земля, которая прогнала с Олимпа всех остальных «богов».

Чтобы найти выход из этого порочного круга, думаю сегодня (а не завтра или послезавтра), мы должны прежде всего избрать иную систему дефиниций, в отношении того, что сегодня именуется «язычеством» и «христианством». Истинная Традиция одна, и она описывает Со-бытие Бога и человека в простоте непосредственной данности. Чтобы подойти к самой Традиции, мы должны сначала выйти из лабиринта чуждых, навязанных нам извне определений. Здесь, я хочу прямо настаивать на пересмотре основополагающих понятий религиоведения XIX – XX вв., как богоборческого российско-советского, так и индифферентного западного образца. И прежде всего это касается решительного и бескомпромиссного отказа от таких определений, как «иудео-христианство» и «авраамическая традиция» в отношении главной мистерии Православия – крестной жертвы Христа, которая через смерть ведет к победе над смертью и Воскресению. Иначе говоря, приводит мир к победе над «титаническим» и «хтоническим». В отказе Хайдеггера от спекулятивной католической теологии (и тем паче протестантской), мы видим ничто иное, по характеру своему, как торжество «олимпийского идеала» Юлиуса Эволы и «аристократического типа» Фридриха Ницше над «жреческими», «лунарными» культами. Обращение к мистической составляющей Традиции освобождает её от «свинцовой тяжести» режима однонаправленного времени, в котором находят свой дом и смыл дуалистические доктрины.

И, совершенно очевидно, что мы не только не можем, но просто не имеем права оставить уравнение – «христианство / язычество» в покое. Более того именно в этом заключается «преспеяние» в Традиции сегодняшнего дня. Заострив его до предела, и не убегая от вопроса как в пекло креационистких построений, так и неоязычества, у нас остается одна единственная возможность «узкого пути» – утверждение исторической и метафизической самодостаточности Православия. И тогда, если нам всё таки посчастливиться пройти между Сциллой и Харибдой, сам древний миф, предстанет языком символов на котором повествуется о Последней жертве Бога, который спускается в А/и/д, чтобы окончательно низвергнуть «древнего дракона», через которого в человечество вошло «семя смерти».