Последний Бог «Черных тетрадей» Мартина Хайдеггера.

Как-то физик-ядерщик барон Карл Вайцзеккер шёл по лесной тропе с Мартином Хайдеггером. Они вели промеж собой неспешную беседу. Дойдя до конца тропы, физик сказал: - Дорога заканчивается... - Нет, - ответил ему философ, - это Лесная тропа (Holzweg), она ведёт к источникам. Там, где для физика заканчиваются тропы мысли, начинается фундаметаль-онтология.

В одной из своих лекций Хайдеггер сделал такое пояснение: «Если бы нам сейчас были показаны в оригинале две картины Пауля Клее, созданные им в год его смерти: акварель «Святая из окна» и, темперой на дерюге, «Смерть и огонь», то мы могли бы долго простоять перед ними и — расстаться со всякой претензией на непосредственное понимание. Если бы сейчас, и именно самим поэтом Георгом Траклем, нам могло быть зачитано его стихотворение «Семипеснь смерти», то мы захотели бы слушать его часто и расстаться со всякой претензией на непосредственное понимание. Если бы Вернер Гейзенберг пожелал сейчас изложить нам фрагмент своей физико-теоретической мысли на пути к искомой им формуле мира, то в хорошем случае двое или трое из слушателей, пожалуй, сумели бы следовать за ним, но мы, остальные, беспрекословно расстались бы со всякой претензией на непосредственное понимание.

[…] Возможно, стала нужна мысль, призванная задуматься о том, чем обусловлены даже вышеупомянутые живопись и поэзия и физико-математическая теория. Мы должны были бы тогда и здесь тоже расстаться с претензией на непосредственное понимание. Мы должны были бы между тем всё равно прислушаться, потому что дело идет об осмыслении необходимого, но предварительного».

Предварительного для чего? Не будем ходить вокруг, да около – для Того, Кого Хайдеггер в своих «Чёрных тетрадях» именует «Последний Бог».

«Последний Бог – не конец, но другое начало безмерных возможностей нашей истории. […] Последний Бог: подготовка его явления есть предельное дерзновение истины Бытия, в силу этого дерзновения только и удастся возвращение сущего человеку («Чёрные тетради» V,1)».

Что значит помыслить Бытие в его истине? В решающем значении – это, во-первых, означает мыслить, не создавая позади себя какую-ту дополнительную инстанцию, которую мы условно, не понимая о чём вообще идёт речь, обозначаем словом «истина». Истина, в философском смысле (а значит на греческом языке) – это αλήθεια, «не-потаённое». Помыслить Бытие «в истине», значит помыслить его в его собственной непотаённости, без оглядки на сущее. Чем важен именно этот контекст упоминания фундаменталь-онтологии, которая представляет in hoc signo всей философии Хайдеггера? Безусловно тем, что такой взгляд на Бытие здесь прямо увязывается с явлением Последнего Бога.

Автор этой заметки ни в коем случае не ставит задачу реконструкции собственно мысли Хайдеггера заявленной им в «Чёрных тетрадях» в рамках рублики – «другое начало и последний Бог». Скорее это личный отклик на заявленное приглашение.

Мы живём в мире сущего, потеряв его и утратив с ним непосредственную связь. Наше сущее повсюду – это мир новоевропейской техники. Сама она не является чем-то случайным, но прямым следствием особого осмысления мира. Осмысление мира через essentio, сущность. Сегодня она, эта «сущность», может быть, как никогда ранее, ясно опознается в качестве цифровой абстракции. Всё важное и заслуживающее внимания происходит на уровне цифровой модели. По существу, техника является именно её воплощением. Вы читаете эти строки, и по существу видите цифровую модель. Создание цифровой модели – это не столько разновидность прикладного знания. Это образ мышления, при котором абстрактная надстройка над сущим (назовем её «сверх-сущее») приобретает решающее значение, тогда как само сущее, как таковое меркнет в своей не-существенности и вопрос о его Бытии отодвигается на периферию. «Вернуть сущее» не означает избавиться от техники: например, собрать все трактора, спутники связи и прочие «изделия», и отправить их на какую-нибудь «сверх-помойку». Это также не означает, бросив всё «уйти в леса» или скрыться в хаосе «счастливой Индии». Наоборот, поступая так, мы лишь освобождаем в своей «самости» место для очередной абстракции, и, отрицая технику, создаём совсем уже иллюзорный симулякр иного «сверхсущего», который не связан с реальным миром, даже на уровне цифровой модели. К этой категории симулякров относятся многочисленные разновидности религиозных и политических учений, мистических практик и просто глупого засорения сознания «гороскопами», «психологией», «загадками сверх-циливизаций» и прочей ерундой. Для того, чтобы преодолеть метафизику, мы должны изменить не предмет её рассмотрения, а способ, которым это рассмотрение происходит. И этот способ в мысли Хайдеггера – мыслить Бытие в отрыве от сущего, в Его собственной непотаённости. Он называет такое мышление «самым странным», и эта его «странность» говорит о принадлежности к тому предполагаемому иному Началу, которому должно прийти, если только этому миру суждено существовать дальше. «Лишь из вопрошания о Бытии и его истине возникнет для нас пространство полемики с техникой…» – говорит Хайдеггер. Именно так, имея позади себя и в начале всего мышления истину Бытия, мы открываем место альтернативному мышлению, которое несет за собой «иное возвышение человека и… открытие другой бездонности».

В книге «Наследие прародины» https://ozon.ru/t/zM8DPwW https://www.litres.ru/book/aleksandr-ivanov-33620449/nasledie-prarodiny-tradicionalistskie-ocherki-72786733/ уже говорилось об этом «странном мышлении», где оно было названо «эйдетическим»: «Ещё в конце V – начале IV в. до Р.Х. Гераклит из Эфеса говорил о солнце в манере эйдетической мысли. Речь идёт об отрывке, который приводит в своей Meteorologica Аристотель (B, 2.355 a 13; 37, т. 1, с. 148). Его переводили десятки раз и всё время по-разному. Наиболее адекватными кажутся перевод В. Нилендера и М. Дынника. Если мы возьмём за основу последний и дополним пояснениями из первого, то вот что получим: «Солнце не только, как говорит Гераклит, новое каждый день [«юное днём»], но вечно [«всегда»] и непрерывно новое [«юное непрерывно»].

Большинство исследователей мысли Гераклита приходят к толкованию этого отрывка как к утверждению о том, что всё в этом мире не только преходяще, но и обновляемо, включая и само светило, о постоянном движении и прочее в этом духе. Мы же опустим эти объяснения в силу того, что они в свете поставленной задачи не представляют для нас интереса. В данном случае Гераклит очень точно показывает два возможных пути мысли. Мысль, акцентированная на истолковании бытия из сущего, для которой время – это только череда следующих друг за другом «теперь», видит смену дня и ночи, сезонов, великих звёздных циклов прецессии подобно тому, как мы наблюдаем за стрелками часов, не замечая самого Времени. Вторая часть этого пассажа показывает нам ту мысль, что скрыта от большинства, утонувшего в тривиальном мышлении и открытого Гераклиту – «вечно и непрерывно юное». Перефразируя, мы могли бы сказать: «Солнце постоянно рождается». Символическая связь с Логосом, «Солнцем правды», думается, понятна... но в данном случае нас интересует «вечное рождение» нашего, земного, чувственно осязаемого светила. Солнце постоянно пред(о)-ставляется, является, даётся, выносится как «не-потаённое», как вещь мира, наряду с другими его вещами. Манифестирует во времени». Другими словами неважно появился ли тот, или иной объект 14 млд. лет назад, или 4 млд. или час назад, важно, почему вот в этот самый миг мы воспринимаем его как настоящее в настоящем (сущее во времени). Почему он «есть», т.е. существует (экзистирует), обладает Бытием. Откуда он каждый миг нам предо-ставляется. Понятно, что на удержание такой мысли способны единицы. Понятно также, что сегодня, только единицы способны и к религиозному мышлению. Оно становиться в наши дни поистине элитарным.

Если говорить об отношении Хайдеггера к тому,  что именуют «религией» (от латинского religare — «возвращать связь», «воссоединять» мир и Бога), то он утверждает, что очень многие пребывают в иллюзии обладания истиной, и считают должным распространять эту иллюзию, другие лишь цепляются за прошлое в ожесточении против современного мира, по существу неся с собой пустоту, а в максимальном смысле лишь ностальгию по утраченному. Интереснее поговорить о «вопрошающих», о тех, кто «якобы отвернулся от Бога». «Почему сейчас повсюду на земле отсутствует готовность к знанию о том, что мы не обладаем истиной и снова вынуждены вопрошать?», – спрашивает Хайдеггер.

Думаю, здесь уместно будет процитировать Карла Маркса: «Люди до сих пор всегда создавали себе ложные представления о себе самих, о том, что они есть или чем они должны быть. Согласно своим представлениям о боге, о том, что является образцом человека, и т.д. они строили свои отношения. Порождения их головы стали господствовать над ними. Они, творцы, склонились перед своими творениями. Освободим же их от иллюзий, идей, догматов, от воображаемых существ, под игом которых они изнывают. Поднимем восстание против этого господства мыслей. Научим их, как заменить эти иллюзии мыслями, отвечающими сущности человека, говорит один, как отнестись к ним критически, говорит другой, как выкинуть их из своей головы, говорит третий, – и... существующая действительность рухнет» (К.Маркс, Ф.Энгельс, «Немецкая идеология». Сочинения. Том 3).

По существу, речь здесь идёт о «смерти Бога», о которой с пронзительной ясностью поведал Фридрих Ницше.

Дело в том, что Маркс ничего не знает о Бытии. Он видит только Сущее, сверх него для Маркса только рациональная абстракция, т.е. ещё одно Сущее или, как мы уже договорились его называть, –  сверхсущее. Такое же, как «бог» в толковании иудео-христианской ереси. Макс знает о подлоге сверхсущего, чувствует его несостоятельность, а вот Бытия он не видит, а значит закономерно остается один на один с ужасом Ничто. Война Маркса – это война Ничто против сверхсущего. Но есть ещё и война «Бытия против Сверхсущего». Перефразируя, мы могли бы сказать: смерть против рациональной абстракции или жизнь против рациональной абстракции. Абсолютно разная война за абсолютно разные цели и миры. Ещё раз поясним: по сути квази-христианские "авраамические" доктрины не знают Бога в нашем понимании. Бог для них - сверхсущность, т.е. ещё один, пусть и самый высший ангел, а не исток Бытия. Именно и единственно – ангел, не будем вслух произносить его имени…

Итак, спросим себя самих, вслед за немецким мыслителем: «Где мы находимся? На краю предельного отчаяния? Да, но для того, кто это место выдержит, здесь и только здесь есть еще полный свет светоча Бытия, в котором укрывается последний Бог» (V,4). Здесь на наш взгляд важно подчеркнуть, что вне «смерти Бога», которую провозгласил Ницше, вне честного признания Потери, невозможно и Приобретение. Вместо него, мы будем обречены держаться за симулякры эпохи модерна, «мыльные пузыри» – этакие абстракции сверхсущего, как за самого искомого «Бога». Только полное разрушение этой эпохи, признание мнимости и призрачности её форм, позволит наконец в её преодолении, поставить вопрос о призрачности самого её основания – «смерти Бога», а значит приблизит нас к Богу Живому. «Пустое христианство Нового времени» (VI, 63), как раз и есть основание этой «смерти». Однако не следует торопиться. Напротив, следует остановиться и как следует подумать над тем, откуда эта пустота? Может случиться так, что она как-раз следствие отсутствия собственно христианства, в том социально-этическом культурном явлении, что мы обозначаем этим понятием сегодня.

Сначала отнесемся чуть внимательнее к Писанию. В Книге Исход (3:14) мы читаем: И рече Богъ къ Моисэю: Азъ есмь еже есмь, и рече тако глаголи сыномъ Израилевымъ: Сый мя посла к вам — Богъ. 

В новой и последней правке текста, относящейся к XVIII веку (про перевод XIX века лучше не упоминать вовсе) мы читаем совершенно иное: И рече Богъ къ Моисею, глаголя: Азъ есмь Сый, тако речеши сыномъ Израилевымъ: Сый посла мя к вам.

Острожская Библия вводит в наше внимание Бога, как «еже есмь», по-немецки, в архаичном написании – Seyn. Так Он именует себя сам. Но для «сынов Израилевых», через Моисея Он открывает себя как Сый, — Сверхсущность или Сущность сущего. В исправленном переводе мы уже не замечаем этого прочтения, и Бог уже именует себя Сверхсущность не только «сынам Израиля», но и всем кто читает строки Писания. Бог, как Seyn (Бытие) уже находится в забвении. Он только абстракция, вещь Сущего. Не предо-ставленное, а представляемое, или, говоря иначе – воображаемое. В этом смысле Он – вещь ума. Также как любое сущее – вещь ума, так и его (сущего) сущность является некой вещью, сродни другому сущему. В этом фундаментальное сходство доктрин «эллинства» и «иудейства». Бог превращается в вещь. Мы могли бы определить этот феномен также словами «религиозный фетишизм» пускай и в самой его утонченной и абстрактной форме. Бог, как основание ниспослания сущего, оказывается забыт. Человек уходит в долгий путь забвения о Божественном Бытии. Следуя этим путем, человек создает симулякр «Бога» или «богов», которые понимаются, как некие Существа «иного мира», а не основание этого. Как результат «боги» теряют своё значение для сущего, становятся удалены, отчуждены от Него; а само сущее теряет свое Божественное основание и остается наедине с Ничто. В этом смысле, понимание лешего или русалок, – с одной стороны, и Божества в системе жесткого креационизма, с другой – по сути не отличается. Разнится только количество, масштаб, степень абстракции, но это одно и то же – другое сущее. Правда же заключена в том, что Бог – не сущее, и, разумеется, в оптике современного мира «он умер», потому что тогда он – Ничто. И если мы не научимся проводить различие между сущим и его Бытием, тем что выводит сущее в не-потаенность восприятия, заставляет его с-бываться, дает ему Место и Время, мы не нападем на след Бога.

Мы говорим, например: «человек идет». Но прежде чем он идет (спит, ест, работает и т.д.) – он есть. И то, что говорит с нами из глагола «есть», этого простейшего действия, выполняемого всегда и повсюду, и всем «что есть» (т.е. сущим) – это Бытие. И в нем заключена величайшая забота человека, и оно ближе чем что-либо к нам самим, и в то же время, не являясь чем-то из вещей чувственного мира и мира мысли постоянно ускользает, оставляя лишь свою тень – способность к собственному различению себя самого, как Иного. Как мы узнаем о Его приближении? Если леденящий ужас Ничто, сковывающий все члены тела, мы, бывает распознаем как утрату основания сущего (и это в разной мере известно нам всем), то приближение к центру Бытия распознается как трепет совершенно иного рода – и это ведь также известно всем! Самые простые слова – «сердечная радость», доносят до нас не описание психологического состояния, а содержание бытийного послания, несомое совершенно объективными и реальными событиями окружающего нас мира. А если говорить более точно – то одновременно и то, и другое, поскольку на самом деле нет разницы между субъективной и объективной реальностью. То, что мы привыкли обозначать как объективное – только тот срез всевозможности предоставления сущего, который обусловлен нашим бытийным состоянием. Именно оно имеет решающее значение в том, как откроется для нас мир и что он предоставит нам, что донесёт до нас как непотаенное. Один мой товарищ, в личной беседе как-то высказался, отмечая разницу между пониманием ответственности или иначе «заботы о Бытии» в Западном и Северо-евразийском понимании: «Их писатели говорят об ответственности за поступок, а наши о заботе внутреннего устроения. Ведь любой поступок и любое событие – только следствие внутренней перемены». Мир всегда один тот же, но то, что он принесёт нам – зависит от качества ожидающего. От нас самих. От нашего внутреннего устроения. В зависимости от этого, через одно и то же сущее, Бытие отвечает нам по-разному.

Приведём самый простой пример. Некто скажет, ну, хорошо, положим, что с помощью какой-то мистической трансмутации изменился я сам. Но, ведь от этого не изменится мир. Я, пусть и иной, останусь в точно таких же объективных обстоятельствах. Надо мной будут довлеть те же самые факторы жесткого мира. Ведь так? Да так, но только в абстрактной, оторванной от реальности модели Декарта с фундаментальным противопоставлением – «субъект-объект», с признанием отдельного и независимого существования внутренней психологии и внешнего мира. В пределе в признании абсолютной и исключительной апофатики Бога по отношению к творению. В христианской реальности не так. Если меняется наша внутренняя природа, то и мир меняется. Изменяется содержание бытийного послания. Творение поворачивается иной бытийной гранью. Бог дарит нам мир иначе. И в этой модели Бого-миро-воззрения нет разделения, нет пропасти между Творцом и Его творением. Это иной, православный мир.

Вернемся к немецкому философу. Он спрашивает: «Справится ли Запад с другим началом? Или он должен сделаться Страной Заката, в сиянии видимости, как будто это утро, которое позволяет забыть хаос ночи и броситься в мнимый день?» (IV, 220). Приближаясь к несокрытости Бытия от собственного вопрошания, мы подходим не только к самому «странному» вопросу, но ещё и самому важному, а значит самому опасному. Чем более мы приближаемся – тем более подмен. Принять свет вечера за утро Нового Дня, означает сами эти сумерки определить, как утро, хотя они – основание Ночи. Не является ли вся западная теология, что и привела к беснованию XX века основанием «смерти Бога»? Если так, то нельзя ничего «возрождать» или «реставрировать», «отстаивать». «Реставрация» - только титаническое усилие, потраченное на торжество грядущего Ничто. Еще одна разновидность нигилизма. Этот нигилизм т.о. не следствие нашего воспитания или окружения. Скорее само воспитание – следствие нигилизма. Дело в качестве человека. «Последние люди» способны разглядеть в полноте мира лишь сумерки, потому что у них нет глаз, для того чтобы разглядеть Иное. Чтобы видеть Иное должны прийти Иные, и наша задача расчистить им путь – «Дерзнем подготовить простейший вопрос об уникальном – о Da-sein».

Бытие порождает действие. Человек живет действием. Только действие приводит к опыту и впечатлению. В своей речи на открытии музея, посвящённого Рембрандту, в августе 2015 года и.Тихон (Меркушев) произнес очень значимые на наш взгляд слова: «Человек – существо мыслящее, умное и созерцательное, он обязательно должен свой взор и сердце обращать к какому-либо предмету… и поэтому, если он обращает свой взор к Богу, или тому, что есть отражение Его Премудрости – красоте этого мира, красоте человеческой судьбы, человеческого образа, он обогащается этим опытом, это становится и его богатством… Человек постоянно ищет открытия, Откровения. Он не может довольствоваться застоявшейся, прогнившей водой… Поэтому очень важно ему менять впечатления». 

Итак, действие привносит новизну, новизна раскрывает внутреннюю суть Бытия, как «действия по-преимуществу». Далее, действовать – это значит обладать  средствами и целью.  Другими словами, иметь перед собой или, даже лучше, иметь для себя, некую бытийную возможность, за точку отсчета  для которой взяты средства, а впереди положена цель. В оптике осуществившейся уже цели, сама она выступает, как некое наличное сущее, раскрытая во времени бытийная возможность, а средства, как её причины. Понятно, что цель и средства разнесены во времени, как предшествующее и последующее, и т.о. предполагают временную протяженность, как необратимое движение, в рамках жесткой последовательности, которая и называется «линейным временем».

Но прошлое и будущее, могут быть рассмотрены иначе. А именно, не как предшествующие пре-бывающему настоящему условия. Будущее, как и прошлое пред-шествует, настоящему, если последнее понимать, как свершившийся замысел, как событие, как «то, что сбылось». Если настоящее безусловно есть, то прошлое и будущее – это то, чего безусловно «нет уже» и «нет ещё». И то и другое – ничто, по отношению к тому, что есть, т.е. настоящему. Время – то, что отказывает настоящему в существовании (делает его прошлым), и то что являет его, как настоящее снова, призывая его из будущего. Время – то, что творит, и то, что уничтожает.  Время – пространство в котором живет Бытие.

Прошлое и будущее, рассмотренные как предшествующее настоящему, в терминологии традиционалисткой мысли Рене Генона можно определить, как Возможность проявления. Она, наряду с Возможностью непроявления, является конституциональной составляющей Всевозможности, т.е. Абсолюта.  Если удалить Настоящее, то остается Прошлое и Будущее. Но и в том и в другом есть свершившееся и несвершившееся. То, что стало Настоящим по-настоящему, и то, что не стало; то, что им станет, и то, что им не станет. То, что обрело бытийную мощь, и то, что не обрело; то, что обретет, и то, что не обретёт. То, про которое мы можем сказать, что оно «есть», и то про которое мы этого сказать не можем. Но и то, что не обрело Бытие, что не стало, то что «не-есть», Ничто западной метафизики, имеет место в нашей мысли как, то что несёт в себе Время.

По словам Иоанна Дамаскина Бог творит мысля, он замышляет мир. Этот Замысел и есть то, что мы определяем словом «Вечное». Само по себе временное, можно обозначить синонимичными определениями, как сбывающееся настоящее, свершающийся Замысел, манифестация Вечного в условиях, заданных для Седьмого Дня – проявление в линейном времени. Скажем так – для фундаменталь-онологии свойственно  чуткое отношение ко Времени. Потому, что Время, как мы уже сказали –  это пространство для раскрытия настоящего, явления, Dasein.

Но, что предел для философии, то только порог в обитель Традиции. Вначале, мы упомянули о «философских родниках» в беседе Хайдеггера. Но ведь гораздо важнее, откуда сами эти «родники». Где их Исток? Мы уже стали забывать многие древние слова - «светоносные Троические энергии», «Божественная мгла», «умное делание». И, быть может, это было правильно – сокрыть их от людей «последних времён»… Но всегда, и теперь для немногих – это не просто слова, а непосредственное, опытное раскрытие того самого Истока. Имя этому «деланию» – Исихия, которая и есть сердце и смысл Православной Традиции. Это и есть сокровище Святой Руси,  к которому ведут наши «Лесные тропы», и на которое, как на свой Исток, указуют наши «Месточестные кладязи». «Странное мышление», о котором говорит Хайдеггер, или вернее это странное настроение мышления, ничто иное, как самое обычное умо-настроение человека раннего средневековья. Человека Традиции или человека верующего во Христа. Православного человека в узком смысле, и человека православной (= «северо-еразийской», «финно-тюрко-славянской», «русской») цивилизации в широком. Может показаться, что наша цивилизация сделала некий «ход конем», перескочив всю драму конца философии, перейдя сразу к Новому началу. Это не так. Русские только несут в себе семя древности. Они не приобретают, они сохраняют. Подобно тому, как внутренняя зрелость личности проявляет себя в способности не искать оправдания собственным поступкам во внешних обстоятельствах, мощь народного духа проявляется в утверждении и экспансии этой «древности», «самого Своего», или, как говорит Хайдеггер, – «сущности Русскости» (Wesen des Russentums): «История земли будущего содержится в ещё не освобожденной для себя самой Сущности Русскости «. Где её искать сегодня? Только на наших «лесных тропах», ведущих в наши непотаенные Обители.