Размышления к прочтению одной русской сказки

Волшебная сказка – не что иное, как упрощенное историческое продолжение мифа. Что делает миф? Он раскрывает нам действительную реальность в режиме сновидения или, говоря в алхимической терминологии, в «режиме воды». Вода способна принимать любую форму и играть любыми красками, оставаясь при этом «безвидной» в своей прозрачности. И в то же время вода преломляет реальность – время и расстояния перестают быть связаны жёстко установленными пропорциями. Мир коэффициентов рушится, и обычная логика не работает или работает плохо. Сказка для рационального мышления представляется выдумкой, чем-то иррациональным и невозможным.

Ну, например, Иван Царевич (он же «Дурак») взял как-то и пошел в Царство Кощея износив три пары железных башмаков... Вещи странные и ужасные раскрываются в мифе, как некая обыденность. Правда с оговоркой: «быстро сказка сказывалась, да долго дело делалось». Но кто из нас прислушивается к оговоркам… Дальше герой повествования встречает на пути Бабу Ягу, которая даёт ему клубок нити, и он заходит с ним в дремучий лес.

Попытаемся же внести некую ясность. О чём речь? Вопреки утвердившемуся мнению, такие наименования Яги, как например польская Jezinka («Лесная /баба/»), имеют довольно позднее происхождение. Напротив, русская традиция сохранила наиболее архаичную форму её имени, родственного санскритскому «яга», «яджна» – жертвоприношение. При этом мотивы сказок в которых Яга пытается забросить в печь детей, напоминающие об обряде кремации, позволяют связать образ Яги с «ангелом смерти» – жрицей, исполнявшей обряд погребения у руссов в сообщении X века, принадлежащего Ибн Фадлану.

Иван Царевич бросает лягушачью шкуру своей супруги в огонь, и её душа улетает в Царство Кощея белой лебедью. В перспективе языческой дохристианской традиции речь, конечно, идёт о погребальном обряде в форме кремации. Поэтому неслучайно и появление Яги, как мы уже отметили – жрицы, отправляющей похоронный обряд. В одной из сказок Василиса Премудрая (от греческого "Царственная"), направляясь к Яге, встречает трёх всадников – чёрного, белого и красного, и т.о. проходит через три стадии алхимического делания.  Так совершается Opus magnum, а выражаясь расхожим языком – душа проживает свою судьбу и возвращается к своему Истоку, вновь принимая утраченное достоинство своего чина, своё царское Имя. «Великое Делание» предстаёт как Великое Возвращение. Это не только астрономический и субмолекулярный феномен. Это и философский концепт неоплатонизма (Эпистрофе). Это же – судьба народов и судьба человека. Её когда-то очень хорошо изобразил Рембрант…

Три всадника одновременно соответствуют трём временам года: осени-зиме, весне и лету, либо трём временам суток: вечеру-ночи, утру и дню. Nigredo (чёрная стадия). Пребывая со своего рождения в тёмном мареве предрассудков, человек идя опустив голову и лицезря лишь чёрную грязь под ногами, сам является её частью, но в нём зреет отторжение, а затем и подозрение о Горнем. Albedo (белая стадия). Поднимая голову и видя сквозь тучи пусть даже отблеск Света, не зная о Нём ничего, но стремясь к Нему начинается сепарация от "современного", "количественного", "только человеческого". Rubedo (красная стадия). Стадия возвращения. Этап пурпура – цвета царей и цвета крови, цвета войны против "вот этого" и "за Иное". Конечно это только один из аспектов алхимического делания, его, наверное, самый нижний и измельченный фрактальный уровень. На самом деле nigredo начинается с рождением человека и заканчивается только с его смертью, которая и есть albedo – стадия разделения души и тела, ну а красная стадия, rubedo, стадия «царского камня», киновари, это стадия обожения в Царствии Небесном. Но вернёмся к сказке.

Её герой, ища спасения жены, обращается к Яге. Она указывает на иное время – нить героя собрана в клубок. Всё однонаправленное и необратимое время (раскрученная нить) теперь собрана вместе. Вечность. Затем сказка показывает нам знаки зодиака, нижней половины года – Щука, Медведь, Заяц, Утка. И, наконец, сражение и победу над владыкой подземного царства Кощеем, за которой следует освобождение Василисы Премудрой.

В некоторых вариантах сказки эти образы звездной «звериной тропы», по которой совершает свой циклический годовой путь солнце, предстают как иерархические архетипы, связанные с ангелическим миром. Например, в благодарность Ивану, царица рыб Щука, призывает к себе «главного Осетра», «главного Карпа», «главного Лосося». Они в свою очередь призывают тысячи, подобных себе рыб. Все они выстраиваются в мост, и Иван Царевич идёт по их спинам в царство Кощея, или как говаривали в языческие времена – «за море, к Велесу».

Этот его поход в контексте христианской метафизики, предстаёт как сошествие Спасителя в А/и/д. И в самом высоком метафизическом значении жена главного героя – это земная, сотворённая часть Его самого, Его человеческая душа. Именно эта, а никакая-то иная реальность переживается нами непосредственно во время православной Пасхи и каждого причастия.  «Днесь ад стеня вопиет: / уне мне бяше, аще бых от Марии Рождшагося не приял: / пришед бо на мя, державу мою разруши, / врата медная сокруши: / души, яже содержах прежде, Бог сый воскреси». На следующий день из «мокрой мороси» Великой Субботы мы приходим в Светлое Воскресение и празднуем великое возвращение Царя Мира.

В древности говаривали, что на Пасху «солнце играет и мечет лучи». Почему так происходит? В оптике современной метеорологии – это безусловное совпадение. Но все Православие в целом – совпадение. Совпадение земного с Небесным. Как «Солнце Правды» было покрыто мраком преисподней ещё вчера, так сегодня  Оно празднует свою Победу. Но, «Всякое восхождение мучительно… Перерождение болезненно… Легкое и доступное – бесплодно… Благословенны муки, рождающие тебя… Вне пути и восхождения ничего не существует… Любовь – итог преодоленной тобой высоты…», – так говорит Антуан де Сент-Экзюпери в своей «Цитадели». И мы сейчас понемножку начинаем понимать, что значат, уже упомянутые нами выше, «три пары железных башмаков» Ивана Царевича.

В чём смысл схождения Спасителя во А/и/д, для нас, для нашего посюстороннего, «подлунного» существования? Очистив человеческую природу, освободив её от оков преисподней, Он принёс нам Чашу. Возможность причастия своей Божественной природе. Поэтому краткий обзор мотивов Изначальной Традиции, на примере русской сказки, нельзя считать завершенным без рассмотрения действительно потрясающего совпадения с Православием, касающегося мотива о «Напитке Бессмертия», под которым понимается Божественная кровь, имеющая свой обрядовый аналог в алкогольных напитках, употребляемых во время богослужения у всех без исключения индоевропейских народов.

Согласно греческому мифу боги преодолевали смерть с помощью напитка, называвшегося «нектаром» (νεχταρ, от *nek-, «смерть» и *ter, «преодолевать») и особой пищи – «амброзии» (αμβροσια, буквально «бессмертие»). Греческой амброзии соответствует индийская амрита (amrta, «бессмертный»). В традиции Вед миф об амрите связан с напитком «сома», культовым аналогом которого, употребляемым в священных обрядах, был какой-то алкогольный напиток. У иранцев точный аналог сомы носит название «хаома». В той же форме (где основообразующее сочетание согласных s-m, меняется на h-m), название этого напитка известно и у славян – это «хмель» и его производные «хмельной», «опохмелиться», «захмелеть» и т.п.

Мотив «Напитка бессмертия» актуально воплощается в православном Причастии. Что такое «причастие». Это встреча человека с Богом. Творения со своим Творцом. На языке волшебной сказки Царевича и его жены (= души).

Мотив встречи настолько важен для славянской (и индоевропейской) ментальности, что на уровне фольклора обретает своё олицетворение. Такова, например, Среча из сербской сказки. Ее противоположность – Несреча, которая «тонко нить судьбы прядет». Если опустить некоторые рефлексии славянского сознания в сторону дуализма (которые нашли воплощение, к примеру, в среде богумилов), то надо сказать, что нить судьбы всё-таки прядётся и в отсутствии Встречи. Невстреча – это не полное отсутствие Встречи, это скорее Недо-встреча. Это, во-первых, а во-вторых Встреча понимается, как благая Доля (судьбы), по индийски – Бхага (откуда и славянское *Bogъ). Итак, «благая доля» в индоевропейском языковом контексте обозначается неким Со-бытием, соединением разрозненных частей, вне которого мы наблюдаем ситуацию «недо-бытия»; или говоря иначе ситуацию отчужденного Бытия и отчуждения от Бытия. Здесь есть над чем поразмыслить… Для начала отметим самый, наверное, простой аспект – то, как Встреча раскрывает себя в символе. Символ – двойная вещь (на греческом – σύμ-βολον, «выброшенный вместе»), первоначально обозначение синергии Божественного и человеческого, позднее жребия – вместе выброшенных вещей, вместе закинутых в мiр. Символ – это окно от человека к Перво-образу. Это также Топос, сакральное место их Встречи. Ключ, который подходит к замку. Так Символ ёще и то, что открывает дверь в мир Принципов. Но, чтобы дверь раскрылась, должен прийти Вопрошающий. Без него символы умирают, превращаясь сначала в аллегорию, а затем в бессмысленное украшение - безделушку… и нить судьбы становится тонка. Всё так…, но Небесная половина Символа никогда и никуда не исчезает, и всегда ждет нашего Возвращения.

Вспомним ещё один мотив сказки о Лягушке-царевне: «Стали гости есть-пить, веселиться; Василиса Премудрая испила из стакана да последки себе за левый рукав вылила; закусила лебедем да косточки за правый рукав спрятала. После, как пошла Василиса Премудрая танцевать с Иваном-царевичем, махнула левой рукой – сделалось озеро, махнула правой – и поплыли по воде белые лебеди; царь и гости диву дались» (по пересказу А.Толстого). Похожая история рассказывается в житии св. муромских князей Петра и Февронии. Маленький эпизод. Когда Феврония стала княгиней, то началась "реакция" бояр (большей частью их жен) Ещё бы «девка то из леса», уж не колдунья ли? Красивая («разве это правильно?»), простолюдинка, и вообще «ку-ку»... Непосредственным поводом «недовольства общественности» послужило то, что после пира жены бояр заметили, как она в рукава крошки хлебные со стола собирает... Ну и началось… «Разводись». «Вон из Мурома» и т.д. Пётр и сам смутился и решил подглядеть, что она с этими крошками делает. А подглядев, узнал, что его жена-колдунья крошками-то воробьёв после пира кормила, чтобы хлеб не пропал. Но что интересно – ведь это всё сказочные мотивы: рукава, пир, объедки..., а потом лебеди, море... Святые муромские князья воплощали в жизнь волшебную сказку, и как все волшебные сказки она была странна и страшна для обывателя.

Итак, волшебная сказка всегда содержит три уровня понимания. Первый – это непосредственная канва  повествования, которая не воспринимается, как реальное событие, но, тем не менее, вызывает интерес слушателя. Второй – это реальность  языческого мифа и языческой культовой практики. И, наконец, третий – это самая высокая православная метафизика, лежащая в основе христианских Таинств. Так в чём суть мистериального Православия русской сказки? В специфическом наказе царя Ивану Дураку из русской сказки: "Сходи туда – не знаю куда; принеси то – не знаю что". Ну и в чём мистика? А в том, что сходил, нашёл и принёс!